Глава 8

Ванька Носов младше нас на год, да и ростом самый мелкий. Я часто вспоминал его забавную морду с рыжими канапушками. Он живет только с дедом, хотя он ему даже не родной. Ваньку усыновили, когда он был совсем маленький, а потом его приемные родители развелись, он остался с матерью и они перебрались к нам в село, только она как-то очень быстро наигралась в материнство, нашла в интернете какого-то таджика и укатила строить личную жизнь, оставив Ваньку своему отцу. Не знаю, насколько Ванька переживал по этому поводу, а теперь и знать не хочу, но у него все время счастливая, немного имбецильная морда и дурная улыбка, все из-за двух очень крупных передних зубов.

Они с дедом живут вдвоем в небольшом деревянном доме с прикольными белыми, резными створками, на соседней улице. Но Ванька не единственный его внук, помимо дочери-кукушки у него есть еще два старших сына, но они тоже живут не в нашем регионе, зато стабильно раз в пять лет приезжают вместе с семьями на дедовские юбилеи. В последний раз гостили года два-три назад, Ванька жаловался, что с родного дивана его выселили на надувной матрас и он задолбался его сначала надувать, а потом сдувать и запихивать обратно на чердак в бане. Не думаю, что они его хватятся, но лезть туда большое палево, дверца чердака снаружи, под крышей, значит нужно будет ставить приставную, железную лестницу.

Я уже принес Алисе ужин, потом скинул ей еще одно одеяло, свою зимнюю куртку, шапку, валенки и шерстяные носки, осталось только дождаться ночи, чтобы украсть матрас. Она не должна заболеть и умереть, наша совместная жизнь будет очень долгой. Только я пока не придумал, как ей мыться, выглядит она ужасно неопрятно и волосы перепутались. Вечером бегло на нее посмотрел, от дерзкой, упрямой девчонки не осталось и следа, она слишком быстро смирилась со своим положением и потухла. Взгляд странный, не живой, мне это не нравится, жутковато. После ужина побродил немного по дому, постоял у окна, убедился, что никому, кроме меня она нахрен не нужна, и никто не разыскивает ее с собаками. Никаких волонтеров, раздающих листовки с ее портретом и никакой полиции, шныряющей по домам и изучающей обстановку. Пропал человек и никому до этого нет дела. Хотя чему тут удивляться? Если ее мать единственный участковый, которого пришлось заказывать с другого конца России, обещая золотые горы.

К ночи решил немного над ней сжалиться, сбросил ей ее серый свитер с кисточками, книжку, кажется Чехова, и одну из трех оставшихся шоколадок. На днях опять придется совершать путешествие до магазина.

По дороге к дому Ваньки я не плохо очканул, когда увидел в конце улицы силуэт, так и не понял кому не спится в три часа ночи, пониже натянул капюшон, опустил голову и трясся, когда мы поравнялись с каким-то мужиком. Он не поздоровался, не окликнул меня, ничего не спросил, значит мои дела пока не так плохи.

Убеждаюсь, что в Ванькиных окнах кромешная темень, перемахиваю через их забор и ко мне навстречу радостно несется Туман, большой дворовый пес, помесь овчарки и дворянина. Узнал говнюк. Глажу его за ухом, а он пытается меня облизать, трется влажным носом об мою ногу и мажет меня слюнями. Пока я пригибаюсь и стараюсь спрятаться, он трясет стальной, тяжелой цепью и провожает меня до сарая. Цепь длинная, он свободно может передвигаться вокруг всего дома, но дальше синей металлической бочки пройти не может. В сарае все стоит на своих местах, в правом углу большой пузатый самогонный аппарат, дед никогда не гонит спирт дома, чтобы не воняло, пока он отбирает «головы». Рядом с ним белый бак, в котором готовится брага, куча трехлитровых банок и стеллаж с бутылями. Чистый спирт он хранит здесь, а готовые настойки в погребе, в темноте и прохладе. Иду в дальний угол, подсвечивая себе фонарем, за железной лестницей, и цепляюсь взглядом за пластиковую банку с красной крышкой: Крысиный яд «Щелкунчик», помню, что дед всегда раскидывает его в сарае, чтобы грызуны не покушались на ингредиенты для его производства. Мне кажется брикеты внутри банки были красными или зелеными, а сейчас бледно-желтые. Думаю, деду и Ваньку пора завязывать со своим зельеварением. С невозмутимым лицом хватаю пластиковую тару и иду назад к баку. Какая удача! Брага уже перебродила, со дня на день будут перегонять, высыпаю в нее приблизительно пол банки крысиного яда, верчу башкой по сторонам, нахожу длинную деревянную рейку и перемешиваю мутную жидкость. Я надеюсь, это будет лучший вариант настойки и Ванька успеет угостить ей пацанов. Жаль, что они пробуют новинки сначала на Сереге Рыбине, но даже если будет минус один, меня это устраивает. Довольно лыблюсь, ставлю банку на место, хватаю лестницу и иду к бане. Ночь прекрасна: на улице свежо, относительно тепло и спокойно. Я боюсь быть замеченным, но стараюсь себя успокоить, главное, что Туман не лает, дед давно спит, а Ванек гуляет до утра.

Коробка с матрасом находится сразу, она большая и яркая, пыхчу, вытаскиваю ее наружу и понимаю, что не могу ее сбросить — наделаю слишком много шума, приходится покорячиться. Напоследок еще раз чешу Тумана за ухом, глажу его пыльную, шершавую шерсть и иду домой. На этот раз улица была пустой и мне никто не встретился.

Мне не спится, поэтому решаю переселить Алису на новую кровать прямо посередине ночи, скорее всего она уже перепутала день с ночью и не ориентируется во времени. Беру велосипедный насос, плетусь к погребу, подтягиваю коробку и открываю замок.

— Алиса! — говорю громко сверху, не спускаясь на ступени, вижу как она испуганно подрывается и цепляется пальцами в одеяло, — Отойди в сторону, а то убьет. Только встань так, чтобы я тебя видел.

Она недоверчиво поднимается и отходит в дальний угол, я сбрасываю вниз коробку и она громко бахает. Опускаю ноги на ступени и снова испытываю страх, впервые мне придется спуститься в погреб и стоять рядом с ней. Алиса еще не совершала ни одной попытки к бегству, а это отличный шанс на меня наброситься и попытаться сбежать.

— Я надеюсь, ты помнишь, — говорю строго, — Только дернись и я сверну тебе шею!

Она робко кивает, нервно хватается за воротник моей черной, зимней куртки и прижимается спиной к кирпичной стене. Я вытаскиваю из коробки матрас, ищу отверстие для насоса, но постоянно поднимаю на нее глаза и слежу, чтобы Алиса не дергалась и не попыталась рвануть к лестнице. Крышка довольно тяжелая, ей будет не так просто ее открыть, я успею догнать ее, но лишний стресс мне сейчас не нужен.

Я убил на матрас не меньше получаса, с непривычки сразу забились руки, стали ныть и трястись, особенно когда пришлось на этот, надувной и здоровый, накидывать еще два, ватные и не такие широкие.

— Плед сама застели, — бубню себе под нос и пячусь спиной к лестнице, чтобы Алиса не смогла напасть на меня сзади.

— Спасибо, — говорит хрипло.

— Спокойной ночи, — отвечаю тихо.

— Егор… — от ее взволнованного голоса внутри все переворачивается, — Подумай, что ты делаешь… И чем это закончится…

Поднимаю на нее глаза и смотрю в ее тоскливое, измученное лицо, от этого сердце ноет только сильнее.

— Я никому ничего не скажу. Я клянусь тебе. Скажу, что сбежала к тебе и эти дни мы были вместе… Отпусти меня…

— Мы это уже обсуждали, — произношу холодно.

— Ты же не такой, — Алиса грустно хмурит брови и делает шаг вперед, — Ты не злой, не жестокий, ты не можешь причинять людям зла. Я хорошо тебя знаю. Ты хороший человек, Егор. Ты добрый. Ты не давал бабушке рубить куриц, искал пропавшего кота тети Вали, а когда в школе стали гнобить вонючку Белкина, единственный, кто за него заступился. Пока не поздно, не совершай ошибку!

По ее щекам опять катятся большие слезы, а я не знаю, что на это ответить. Раньше я был нормальный, видимо, в моей башке во время аварии что-то сдвинулось и теперь я не хочу искать чужих котов и заступаться за Белкина. Я хочу, чтобы все было справедливо и виновные понесли наказание.

— Ложись спать, — я встаю в пол оборота и цепляюсь руками за лестницу.

— Егор, — Алиса снова меня окликивает, — Мне нужно помыться…

— Я знаю. Я подумаю, как это сделать, — бросаю ей вслед и лезу вверх.

— Спасибо… Спускайся ко мне почаще, — ее голос дрожит и срывается, — Мне тут очень страшно. Я боюсь, что однажды ты просто не придешь…

— Хорошо, — бурчу недовольно, еле слышно.

Хлопаю крышкой погреба, закрываю замок, сверху стелю пушистый коврик, но вместо того, чтобы забраться в постель и отдохнуть, начинаю метаться по комнате. Голова опять раскалывается слишком сильно, приходится доставать Трамадол, у меня осталось всего четыре таблетки и я обещал себе беречь их. Проходит больше часа, скоро начнет светать, а я так и не могу избавиться от этой боли, словно в башке что-то ноет, зудит и чешется. Я все вспоминаю слова Алисы. Понимаю, что я не смогу уснуть, пока не вернусь к Ванькиному дому. Сейчас это очень рискованно, в это время многие выходят на работу, да и дед ранняя пташка, но в башке зудит слишком сильно, это сильнее, чем страх быть пойманным, и с каждой минутой моя тревога и боль усиливается только круче. Не помню, как я добираюсь до сарая Ваньки, всплывают только отдельные картинки: Туман ластится, шаркаю плечом о стену деревянного дома, выливаю на землю брагу с крысиным ядом, ползу обратно, хватаясь пальцами за кусты, влезаю в свое окно и падаю в кровать, не снимая кроссовок. Охренеть, я ведь мог их убить… Тяжело выдыхаю, закрываю глаза, облизываю пересохшие губы и чувствую, как зуд в голове становятся меньше. Спасибо тебе, любимая…