Глава 17

«Да» еще не успело растаять в воздухе, как его губы нашли мои.

Сначала осторожно, почти вопросительно, словно проверяя имеет ли он право переступить последний порог.

А потом, не встретив сопротивления, – с глухим, животным стоном, который вырвался у него из груди и отозвался в моей. Рука дракона легла на мою шею, пальцы вплелись в волосы у затылка, прижимая сильнее. Поцелуй стал властным и более глубоким. Это была не нежность, а притязание, долго сдерживаемая жажда, наконец прорвавшая ледяную плотину. Вкус шампанского, его кожи, чего-то дикого и пряного – его самого. Мир сузился до этого – до жара его тела, до медленных движений языка, от которых между ног сладко свело.

Словно мудрое женское тело уже знало, чего оно хочет дальше. Что именно показывает ему этот мужчина своим поцелуем.

Руки, будто сами по себе, поднялись и вцепились в складки его рубашки, в твердые мышцы под тонкой тканью, чтобы не упасть, не утонуть, не потерять точку опоры в этом водовороте.

Он оторвался так же внезапно, как начал, но не отпустил, лишь немного отодвинулся. Лоб прижался к моему, дыхание, сбившееся и горячее, обжигало кожу. В его глазах, так близко, бушевала буря – ярость, желание, растерянность, торжество и ужас одновременно.

– А вот сейчас я уже не могу игнорировать то, насколько сильно твои слова о том, что тебе это не нужно, расходятся с действиями, – выдохнула я.

Его пальцы судорожно сжались у меня на затылке.

– Я тоже, – прорычал он глухо, почти беззвучно. И это короткое признание было страшнее и весомее любого поцелуя.

И снова его губы нашли мои. Но на этот раз поцелуй был другим. Не захватом, а мучительным, сладким вопросом, исповедью на языке, у которого не было слов. Медленным, исследующим, от которого подкашивались ноги и в груди распускалось что-то горячее и щемящее. Я отвечала, теряя последние остатки рассудка, тонула в этом ощущении, в его вкусе, в его тепле.

Он оторвался резко, как будто отдирая себя от магнита.

– Завтра, – его голос был хриплым, сдавленным, полным той же борьбы, – мы поговорим . Обещаю. Утром, с ясной головой. А сейчас…

Дракон сделал шаг назад, вырывая себя из нашего общего пространства.

– Сейчас, если я останусь рядом, я не смогу не касаться тебя. А я… я хочу все сделать правильно. Для нас.

Еще один короткий, обжигающий поцелуй – в уголок моих дрожащих губ, – и он отступил окончательно, разомкнув последние точки соприкосновения. Холодный воздух холла ринулся между нами, заставив меня вздрогнуть и осознать, как сильно пылает все тело.

Мы молча, не глядя друг на друга – будто любой взгляд мог снова сорвать с места, – поднялись по лестнице. Он проводил меня до самой двери моей комнаты.

– Спокойной ночи, моя Лиса.

– Спокойной…

Я впорхнула внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто хотело выбить дверь и вернуться к нему. Я ведь сбежала.

Хотя будем честны – меня отпустили.

* * *

Но утро началось не с разговора. Оно началось с гулкой, ледяной пустоты в столовой и с вежливого поклона Морацио.

– Мисс Гаррин, доброе утро. Господин Ваэлин просил передать свои глубочайшие извинения. Ночью на дальнем выпасе произошел… инцидент. Срочно потребовалось его присутствие. Он уехал на рассвете и, вероятно, пробудет там несколько дней.

Мир на секунду поплыл.

Уехал…

Это простое слово было гвоздем в крышку гроба моих вчерашних надежд. Он сбежал. После всего – он просто сбежал! Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок.

Весь день я провела в оцепенении, механически переставляя вещи в комнате, бесцельно бродя по опустевшему дому. Подарок так и лежал на полке, немой укор. К вечеру отчаяние начало переходить в холодную, яростную обиду. А потом прилетела Хрипа.

Она влетела в гостиную с хриплым уханьем и уселась на спинку кресла, сверкая желтыми глазами.

– Ну что, двуногая, киснешь? – без предисловий спросила она.

– Уйди, Хрипа, – тупо ответила я, отворачиваясь к окну.

– Не буду. У меня поручение. От ледяного твоего… но если тебе не на-а-адо…

Я резко повернулась и требовательно протянула перед ладонь.

– Давай!

Та лишь засмеялась-заухала и протянула мне лапу, к которой была привязана записка.

«Алисандра!

Прошу прощения за это утро. Обстоятельства оказались идиотскими до неприличия. Ночью, видимо от фейерверков в городе, заистерили наши эльфийские «гости» – Цветок с Гордостью. В панике проломили ограждение и ворвались в загон к молодым бридам. Жеребцы, защищая кобыл, полезли в драку. Итог: три покусанных единорога (ничего серьезного, но истерика на века) и два жеребца с поврежденной чешуей. Пробить ее, ясное дело, можно только магией или рогом. Пришлось срочно вызывать ветеринара-мага и самому быть здесь, чтобы успокоить и тех, и других, и особенно Эльдара, который рвет на себе волосы.

Это не бегство. Я помню все. Каждую секунду. И наш разговор еще впереди.

Не сердись, если можешь.

Т.В.»

Уголки губ сами собой дрогнули. Гнев начал таять, сменяясь странной смесью облегчения и досады. Он сбежал не от меня. Он сбежал к впавшим в истерику магическим лошадям и дракону-ветеринару. Это было так… приземленно. Так далеко от высоких трагедий, которые уже начала рисовать моя обиженная фантазия.

И слава всем богам разом!

– Что тебя так насмешило? – Хрипа склонила голову набок.

– Формулировка. – Я скомкала записку, потом снова ее расправила. – Он написал «идиотские обстоятельства».

– А какие еще бывают с единорогами? – философски протянула сова. – Все, что они делают, идиотское по определению. Так что, считай, он тебе всю правду написал. Без романтики.

– Просто раньше я считала, что единороги – это прекрасные и воздушные создания. Добрые и милые.

– Ну, что воздушные и прекрасные, спору нет. Но характер – говно, – грубо, но точно выразилась птица.

– Хрипа, – улыбнулась я и укоризненно цокнула языком.

– Что Хрипа? Тут детей нет, шокировать некого, а тем более чистой правдой! – рассуждала сова, расхаживая по спинке кресла. – Кстати, Таэру-то отвечать будешь?

– Буду! – решительно кивнула я и пересела к секретеру с бумагой.

– Тогда давай быстрее. Мне еще в Вечный Лес лететь, потому что Эльдару надо отчитываться за покусанных единорогов.

– Звучит как нечто сложное.

– Скорее нудное. У остроухих же там есть ассоциация защиты этих поганцев. И сюда нам их удалось привести под записку и обязаловку с еженедельными отчетами. Утаить такое нельзя.

– А их не заберут обратно? Это же сорвет весь план по разведению!

– Шутишь? – скептически хмыкнула Хрипа. – Его величество желает себе чешуйчатых и спокойных единорогов! А значит, они у него будут, и вертел он эту ассоциацию…

– Хрипа!

– Что? На рогах единорогов и вертел!

Я лишь закатила глаза и, поняв, что дискутировать с ней бесполезно, да и не надо, начала писать ответное послание, а спустя десять минут выпустила сову из окна.

* * *

Эти три дня его отсутствия потянулись в странном, двойном ритме. С одной стороны – гнетущая тоска и ожидание. С другой – тонкая, новая связь, которую мы поддерживали перепиской через ту же сову. Его записки, сначала сухие и деловые, постепенно становились теплее. В них появлялись жалобы на капризных единорогов, шутки про Эльдара и, наконец, прямое «скучаю» и «хочу тебя видеть». Мои ответы были сдержаннее, но я тоже писала о том, чем жила: о бытовых решениях, которые теперь приходилось принимать.

Именно эта бытовая рутина стала моим спасением и испытанием. В опустевший дом начали возвращаться слуги, и ко мне, как к «леди» в доме, направились с вопросами.

«Мисс Гаррин, поставщик дичи привез тетеревов, но они показались мне тощими. Принимать партию?»

«Мисс, в погребе проверяли запасы. Вина «Серебряный ручей» осталось три бутылки, явно маловато. Заказать у прежнего купца или попробовать у нового? Он предлагает скидку».

«Цветы для оформления холла, мисс. Какие предпочитаете? Классические алые амариллисы или, может, ледяные орхидеи? Они, правда, в два раза дороже, но господину, кажется, нравятся…»

Первое время я только и делала, что округлившимися глазами смотрела на слуг, а потом лезла в записи Морацио, пытаясь понять, «как тут принято». Но постепенно втянулась. Это была странная терапия. Каждый утвержденный мною сыр, каждая выбранная ткань для новых штор в восточном крыле – все это было крошечными кирпичиками, из которых складывалось ощущение: я не просто гостья. Я здесь живу . И от моих решений что-то зависит. Это отрезвляло, отвлекало от навязчивых мыслей о том, что же он хотел сказать «завтра», и придавало шаткой почве под ногами некую твердость.

Верить в это было сложно, но отказываться я тоже не решалась.

На третий день, ближе к вечеру, я стояла в холле, обсуждая с дворецким вопрос о вечнозеленых гирляндах для фасада, когда снаружи донесся знакомый гулкий стук копыт и скрип полозьев по утрамбованному снегу.

Сердце екнуло, забыв все обиды и сомнения. Он!

Не дожидаясь, пока экипаж подъедет к крыльцу, я накинула на плечи первый попавшийся платок и выскочила на морозный воздух.

Таэрис только что спрыгнул на землю, скидывая дорожную перчатку. Увидев меня, он замер. На его усталом, замерзшем лице появилось что-то теплое и беззащитное, что-то, что он не успел спрятать за привычной маской. Он сделал шаг навстречу, и я уже приготовилась сделать свой, забыв о приличиях, забыв обо всем на свете…

Но небо над нами внезапно потемнело.

Огромная, широкая тень накрыла усадьбу, воздух содрогнулся от мощных взмахов крыльев, сметающих снег с крыш и заставляющих елки у дороги гнуться.

Ого! Это и мы также приземлились?

На площадку чуть в отдалении приземлился изящный черный дракон, который…

– Иди-ка сюда, Лиса, – тут же сказал Таэр и развернул меня к себе, не давая видеть визитера. И уже ему крикнул: – Илар, одевайся быстрее!

– Илар?! – встрепенулась я. – Жрец Илар?!

– Он самый, – немного рассеянно ответил мне Таэр, не сводя взгляда с друга.

– Он же ушел в паломничество и заодно искать моих подруг! Стало быть… нашел?! – Дикая, отчаянная надежда зародилась в душе.

– Вот сейчас и узнаем.