Глава 15

Я моментально прикоснулся к связи с кристаллом и убедился в том, что периметр купола стабилен. Никаких подозрительных движений я не обнаружил, а значит новые гости не были частью чьей-то сложной отвлекающей схемы. Можно было сосредоточиться на переговорах. Меня немного удивила активность возле одной из граней на территории бывшего баронства Строгиных, но она оставалась в пределах допустимого. Ни о каком прорыве речи не шло.

— Ну что, отдохнули? — выйдя из торгового купола, спросил я у Мастера.

— Мне кажется или этот тон всегда означает, что мы куда-то встряли? — посмотрела на остальных Ульяна.

— Проблемы с душанами? — покосился на Аслана командир Святых.

— Чем они тебе так не нравятся? — прямо спросил я.

— Это не имеет отношения к моей текущей службе, — набычился Мастер.

— Если это действительно так, то возьми свою неприязнь под контроль и пусть она не мешает тебя работать, — посоветовал я. — Сейчас эти парни привезли нам триста тысяч рублей наличкой и везут ещё столько же.

— Можно было найти и другого покупателя на лёд, — неохотно возразил командир Святых.

— Можно, — согласился с ним я. — Но найти тех, кто готов покупать по пятьдесят кило в неделю — крайне проблематично.

— Сколько⁈ — аж подавился водой Меняла. — Погоди, благородие! Это уже очень крупно всё. Можно и под прицел имперских службу контроля магических ресурсов попасть. Я не спорю, это очень хорошее предложение, но постоянно таким лучше не заниматься.

— Потом обсудим, — ответил я. — Сейчас у нас другая проблема. Сюда едут гвардейцы рода Покровских.

— А им тут… — начал была Фёдор, но тут его взгляд упал на Аслана, и торговец поджал губы. — Вот дерьмо…

— Меняла! — недовольно посмотрел на бывшего подчинённого Мастер.

— Это бесконечно плохая ситуация, ваше благородие, — покосившись на командира Святых, сообщил Фёдор. — Псы графа Покровского имеют полномочия совершать обыски и проверять вообще любые здания, объекты и людей, если у них возникнут подозрения в том, что имеет место незаконная сделка.

— Дерь… — выдохнул Мастер, но остаток его фразы утонул в злом шипении.

— Бери всех и двигайте по маршруту, который вам нарисует кристалл, — быстро прикинув возможные варианты, приказал я. — Фёдор, забирай кейс с деньгами и едь к Вольным. Они должны были составить список необходимого. Найдёшь Юлию. Она там главная.

— А вы? — нахмурился Мастер.

— А я буду представлять официальную власть своего владения, — невозмутимо ответил я. — Впрочем, как и всегда. За дело!

У грузовика Менялы ненадолго поднялась суета. Святые убежали к своему броневику, а Меняла сел за руль джипа и рванул с места. Я дождался, когда все разъедутся и спокойно пошёл обратно к торговому куполу. К моим владениям приближалась колонна джипов душанов, а сразу за ними ехал почти десяток автомобилей с гербом рода Покровских на бортах.

— Я могу ответить на все вопросы сам, ваше благородие, — быстро произнёс Аслан. — Нас разве что депортируют обратно в Кавказский мегаполис. К вам приедет другой барс, но я введу его в курс дела.

— Говорить буду я, — коротко и совершенно спокойно, ответил я. — Ваше дело — молчать и соглашаться, Аслан. То же касается ваших людей. Я могу на это рассчитывать?

— Разумеется, господин барон, — тут же кивнул душан.

Мы вышли за пределы купола и на меня обрушилась волна горячей пыли и шума. Колонна горцев развернулась полукольцом, будто сразу готовясь отражать нападение преследователей. Я уверенно прошёл к первой машине, из которой выскочил Ислам. Люди графа Покровского, едва не протаранив автомобиль передо мной, затормозили в последний момент. Из пассажирской двери выскочил взмыленный капитан в чёрной форме, который сразу же бросился к нам.

— Именем великого рода Покровских! — на ходу закричал он. — Всем остановиться и приготовиться к досмотру!

— Вы не торопились! — резко и крайне недовольно обратился я к Исламу. Тон оказался настолько неприятный, что гвардеец даже притормозил. — Времени критически мало. Я не для того вас нанимал, чтобы ждать по два часа. Все по машинам и к месту работы! Бегом-бегом!

— Что происходит? — обратился ко мне гвардеец.

— А вы ещё кто такой? — теряя остатки терпения, рыкнул я.

— Капитан гвардии рода Покровских Ермоленко, — вытянулся передо мной боец. — Данные люди подозреваются в совершении нелегальной сделки на территории Московского полиса.

— Вы перегрелись, капитан? — прямо спросил я. — Вы видите вокруг Московский полис? Я нанял этих людей для работы на территории моего баронства. И вы мне сейчас мешаете к этой работе приступить. Ещё вопросы?

— Есть официальный контракт? — тут же задал встречный вопрос капитан. Он явно не первый день был на своём месте и работу знал хорошо.

— Я, барон Орлов, нанял для работы в пределах моего владения отряда Аслана и обязуюсь рассчитаться по ранее озвученным условиям, — отчеканил я. — Ещё вопросы?

— Простите за беспокойство, ваше благородие, — неохотно ответил капитан. — Вашего слова достаточно для меня, но будет проверка со стороны моего рода. Я сообщу о данной ситуации командиру гвардии.

— Хоть самому графу, — усмехнулся я.

Гвардейцы уехали, а душаны с облегчением выдохнули.

— Не ожидал, что всё пройдёт так просто, ваше благородие, — произнёс Аслан.

— А ещё ничего не прошло, — глядя вслед уезжающим машинам, ответил я. — Садитесь по машинам и в путь.

— Куда? — удивлённо посмотрел на меня Ислам.

— Я придумал способ расчёта между нами в обход финансовых обязательств, — ответил я. — Поехали. Тут недалеко.

Российская Империя

Уральский полис

Дом Строгановых

Окно кабинета Николая Алексеевича Строганова выходило прямо на заводской пояс полиса. В этот час, когда белый день уже близился к вечеру, дальние домны горели в сумерках тусклыми красными огнями, словно цепочка тлеющих углей, оставшихся от чьего-то большого костра. Дирижабль грузовой линии, мерно покачиваясь, подходил к причальной башне рудного двора, и его тяжёлая тень медленно ползла по черепичным крышам Среднего города, накрывая их одну за другой. Сам же Николай Алексеевич стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на всё это так, как смотрят на хорошо отлаженный механизм — со сдержанной гордостью, которой иногда позволяют себе грешить люди, давно привыкшие к виду собственного богатства.

Барону Строганову шёл уже девятый десяток, однако возраст пришел к нему щадяще, без тех досадных стариковских бед, которые рано или поздно настигают даже самую крепкую породу. Седая голова у него была аккуратно подстрижена. Короткая, по-военному, борода в три пальца, а лицо — обветренное и сухое. Как у человека, который, несмотря на высокое положение, не стесняется лишний раз проехаться по своим заводам сам. А если надо, то и по рудникам, а может быть даже по Граням. От него тянуло холодным запахом стали, сухим теплом печей и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только у тех, кто давно и безоговорочно считается хозяином человеческих жизней.

Кабинет был под стать хозяину. Тёмное уральское дерево, малахит на углах массивного письменного стола, две старые иконы в красном углу. Ни одной лишней безделушки, ни одного позолоченного завитка ради сомнительной красоты или статуса. Только на дальней стене, под стеклом, висела древняя грамота — пожелтевшая, с потёртой имперской печатью. Та самая, которой когда-то ещё первому из рода Строгановых было предложено принять княжеский титул, и та самая, на которой собственной рукой прадеда было выведено короткое предложение с отказом.

С тех пор каждый Строганов, входя в этот кабинет, видел эту грамоту и понимал, что в их семье повторяется одна и та же странная привычка: всякий раз, когда Империя предлагает им взойти на ступень выше, они вежливо склоняют голову, но остаются на своем скромном месте. Со всем уважением, конечно же. Потому что в этой непонятной чужому глазу скромности было больше яда, чем в любых княжеских гербах: пусть кичатся титулами те, у кого, кроме титулов, ничего и нет; а у Строгановых есть половина Уральского хребта и большая часть населения полиса.

Двойные двери приоткрылись без стука. Здесь, в этом доме, без стука входили только двое во всём полисе, и один из них вошёл сейчас.

Алексей Фёдорович Турчанинов влетел в кабинет так, как, по правде сказать, к старшим в этих стенах входить не полагалось — быстрым шагом, в полевой длинной куртке поверх лёгкой боевой брони, с пыльными, плохо отчищенными разводами на плечах и тёмным, явно недавним пятном на правом рукаве, в котором угадывалась подсохшая кровь. Его собственная или чужая, Николай Алексеевич определять не стал.

Молодому князю было сорок восемь лет, для высшей аристократии Империи возраст, на котором можно ещё прилично иронизировать над собственной молодостью. Сейчас князь, со своей короткой стрижкой, загорелым лицом и внимательными светлыми глазами, выглядел именно тем, чем был: главой огромного промышленного рода, который при этом очень любил лично ходить в Грани и плечом к плечу со своими людьми зачищать их от иномирных тварей.

— Простите, Николай Алексеевич, — сказал он, не присаживаясь, и коротко, чисто по-военному кивнул. — Прямо из Грани к вам. Чистили северный разлом, и тут ваше «срочно». Переодеться не успел — счёл, что не время.

Строганов наконец отвернулся от окна, неторопливо оглядел гостя: его куртку, рукав, пыль на сапогах, и едва заметно улыбнулся уголком рта. В Уральском полисе среди пяти высших родов давно установился негласный, но крепкий порядок: первым среди равных был он, Николай Алексеевич, и это признавали все, как данность, потому что выгоднее было это признавать, нежели… проиграть.

Однако «первый среди равных» — это всё-таки равных, а не подчинённых. И от того, что князь Турчанинов, не сменив боевой одежды, прибыл к нему так, как старший офицер является с докладом, говорило о многом. В этом старом кабинете было больше уважения, чем во всех расшаркиваниях столичного Белого города, вместе взятых.

— Проходи, Алексей Фёдорович, проходи, голубчик, — сказал он негромко, указывая на кресло у стола. — Кровь у тебя, я надеюсь, не своя.

— Уже не своя, — коротко ответил Турчанинов и сел, положив тяжёлые ладони на подлокотники. — Что у нас с такой срочностью, что вы меня прямо из Грани вытащили?

Строганов прошёл к столу, опустился в своё кресло, тяжело, но с достоинством, и некоторое время молча смотрел на молодого князя, словно прикидывая, с чего начать. Потом неторопливо отодвинул в сторону стопку каких-то отчётов, налил из хрустального графина в две рюмки, придвинул одну гостю и наконец произнёс:

— А скажи мне, Алексей Фёдорович, что ты вообще в последнее время слышал о делах столичного нашего полиса?

Турчанинов поднял рюмку, посмотрел на неё, ловко выпил, не поморщившись, и хмыкнул.

— Да всё, как обычно. Москва, как и всегда, кичится своей «избранностью». Семь великих родов рвут друг другу глотки, в лицо улыбаясь и следуя этикету, между делом давят простонародье и продолжают делать вид, что они и есть настоящее лицо Империи. — Он позволил себе короткую неуважительную усмешку. — Или есть что-то новенькое, Николай Алексеевич?

— Новенькое, — согласился Строганов, и в его голосе мелькнула лёгкая, тщательно сдержанная задумчивость. — В Московском полисе родился новый род. Дикий барон в Диких землях, кристалл взял, баронство застолбил. Фамилия, из чёрной секции книги. Орловы.

Турчанинов на мгновение замер — а потом не выдержал и фыркнул, как фыркают, когда услышат что-то почти неприличное по своей нелепости.

— Орловы, — повторил он, посмаковав слово. — Ещё один проклятый. Господи, у этих столичных так мало развлечений, что у них что ни год — то новый «барон-однодневка» из чёрной секции. Сколько он там протянет, ваш Орлов? Неделю? Полторы? — Он пододвинул рюмку хозяину, который тут же её снова наполнил, отпил и уже спокойнее добавил: — Чёрные фамилии долго не живут, Николай Алексеевич, вы это знаете не хуже меня. Так что не понимаю — мы-то здесь причём?

Строганов не ответил. Вместо этого он медленно, выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда тонкую, неприметную папку из плотной бумаги имперского образца, и так же спокойно положил её перед гостем.

— Открой, Алексей Фёдорович.

Турчанинов посмотрел на папку как человек, который привык к тому, что за бумажками этот старик просто так не лезет. Чуть помедлил. Потом всё-таки протянул руку, развязал тонкие тесёмки и откинул обложку.

И с первой же страницы, там, где у имперских личных дел всегда положено быть фотографии, на него смотрело лицо молодого мужчины. Голубые глаза, русые волосы, спокойное, чуть усталое выражение, в котором не было ничего особенного. Снимок был свежий, сделан явно недавно, при хорошем свете, на казённой аппаратуре имперских скаутов, и лицо на нём, даже сквозь годы, даже сквозь следы какой-то новой, чужой жизни, оставалось узнаваемым.

Турчанинов даже не выругался, не побледнел, не выронил рюмку и не вскочил с кресла, он всё же был князем с крепкими нервами, хорошей закалкой и годным воспитанием. Он просто очень медленно поставил рюмку на стол, очень аккуратно положил поверх фотографии раскрытую ладонь, словно проверяя, не растает ли карточка, и поднял на Строганова взгляд, в котором не было ни капли той ленивой барской иронии, с которой он входил в кабинет.

— Николай Алексеевич, — сказал он тихо. — Нам докладывали, что он мёртв.

— Докладывали, — кивнул Строганов так буднично, как будто речь шла о погоде. — И докладывали, между прочим, люди, в чьих словах ранее не было сомнений. Но теперь, Алексей Фёдорович, у меня к ним появились вопросы. Большие вопросы! — он чуть склонил голову набок и добавил почти ласково: — Или они нам наврали, или специально промолчали. И, признаться, я пока не знаю, какой из этих двух вариантов мне нравится меньше.

— Где, — тихо спросил Турчанинов. — Где он всплыл?

— А вот в этом и вся прелесть истории, — позволил себе усмехнуться Строганов. — В Московском полисе. Не где-нибудь у нас под боком, не в восточных пределах, не в каком-нибудь приграничном баронстве, и даже не у гордых горцев. Он в столице. Как он туда добрался, и не прокололся, ума не приложу. Но факт остается фактом: он там. И он, Алексей Фёдорович, теперь не просто живой. Он там, в Московском полисе, имперский барон. С грамотой, с кристаллом, с фамилией.

Турчанинов медленно убрал руку с фотографии. Под его пальцами на бумаге осталось чуть заметное влажное пятно.

— Тогда, — сказал он, и в голосе его впервые за весь разговор зазвенело то, что плохо сочеталось с придворным этикетом, — позвольте, Николай Алексеевич. Позвольте вопрос решить окончательно. Раз уж кто-то однажды его не дорешал. У меня есть люди, у меня есть каналы, и я, в отличие от наших столичных соседей, в этих делах не мальчик. Сделаем чисто, без следов, и в этот раз — наверняка.

Строганов посмотрел на него очень спокойно. Так спокойно, что Турчанинов осёкся уже на середине последнего слова.

— Алексей Фёдорович, — сказал старший. — Учить меня, как такие вещи делаются не засветившись, не надо. Я, поверь, и без тебя знаю, как они делаются. Но боюсь, что мы можем просто этого не успеть.

— Почему? — нахмурился князь. — Почему не успеть? Я, в общем-то, только что с вылазки, мог что-то пропустить, но не настолько же, чтобы…

— Ты, Алексей Фёдорович, действительно немного пропустил, — мягко перебил его Строганов и, помедлив, добавил с той самой полуулыбкой, по которой в Уральском полисе давно научились безошибочно понимать, когда дело остановится действительно серьёзным. — Завтра в полдень над нами будет тень.

Турчанинов поднял брови.

— Небесный город, — пояснил Строганов. — Прибывает к нам. Завтра. Государь собирает высшую знать.

В кабинете на несколько секунд стало совсем тихо. С улицы донёсся низкий гудок дальнего цеха, длинный и протяжный, где-то на «Северной-два» закрывали смену. Турчанинов молча посмотрел на грамоту в рамке, потом на папку под своей рукой, потом снова на старика напротив.

— Думаете, — спросил он наконец очень осторожно, — это из-за Орлова?

— Очень в этом сомневаюсь, — медленно ответил Строганов. — Государю при всех его странностях, до диких баронов, поверь, дела примерно столько же, сколько мне до того, как твоим многочисленным любовницам сегодня спалось. У него своя игра, и в этой игре наш мальчик с фотокарточки — пока что фигура слишком мелкая, чтобы из-за неё трогать с места целый остров. Но, — он чуть поднял палец, — лишняя информация нам не помешает. Завтра ты будешь стоять рядом со мной в Зале, и я очень тебя прошу, Алексей Фёдорович: веди себя, как ты умеешь, когда тебя об этом просят. Скучно, и нагло, согласно своей репутации повесы и бесстрашного воина. Никаких лишних взглядов, никаких лишних вопросов, никакой этой твоей юношеской страсти к внезапным решениям. Понял меня?

— Понял, Николай Алексеевич, — без улыбки ответил Турчанинов.

— Вот и хорошо. — Строганов потянулся, аккуратно закрыл папку, мягко обернул её обратно тесёмками. — А с этим, — он постучал указательным пальцем по обложке, — мы разберёмся отдельно. Без лишнего шума. И без той поспешности, с которой мы разбирались в прошлый раз. Уж очень мне не хочется, наступать на те же грабли, на которые наступили однажды наши… доверенные лица.

Турчанинов кивнул и поднялся. Уже у двери он обернулся.

— Открыто на барона, — произнёс он тихо, как бы пробуя слова на вкус, — нам, конечно, идти нельзя.

— Нельзя, — согласился Строганов, не поднимая глаз. — Так что ты, Алексей Фёдорович, иди. Помойся. Поспи. Посети своих скучающих барышень. А завтра — улыбайся. Очень благожелательно улыбайся. И всё у нас с тобой будет хорошо.

Дверь за молодым князем мягко закрылась. Николай Алексеевич ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на закрытую папку перед собой, а потом поднял взгляд на свою старую грамоту в рамке. И в первый раз за этот вечер на его сухом обветренном лице мелькнуло что-то очень похожее на досаду.

— Живой, значит, — тихо произнёс он в пустоту кабинета. — Ну-ну…

За окном дальняя домна выдохнула в небо длинный сноп искр, и красный отсвет короткой волной прошёл по малахитовой кромке стола. В Уральском полисе наступил вечер…