Глава 17

Московский полис

Серый город

Трактир «Под дубом».

Трактир «Под дубом» стоял на окраине Серого города, в том самом квартале, где широкие улицы сужались, а некоторые даже заканчивались тупиками. Укромное местечко, но с несколькими выходами и путями отхода, если про них знать.

С виду трактир походил на обыкновенный двухэтажный кабак с покосившейся вывеской, на которой давным-давно облезла позолота с дубовых листьев. В таких разнокалиберные мужики в рабочих куртках спокойно пили дешёвое пиво, не задавая друг другу лишних вопросов.

Для большинства жителей Серого города так и было: дешёво, сытно, без аристократов, без гвардейцев, без неприятных разговоров. Но за основной залой, по узкому коридору мимо кухни, через тяжёлую низкую дверь без вывески, обитую старой бронёй с какой-то списанной техники, открывалась вторая часть кабака — та, о существовании которой большинство постоянных гостей даже не подозревало. И именно там, в задней зале, под низким сводом, увешанным потёртыми эмблемами полудюжины отрядов, уже не первый год собирался Совет капитанов.

Да, официально Упраление главного поиска принадлежало Империи напрямую. Да, в каждом филиале Управления были официальные управляющие, которым формально подчинялись ВСЕ капитаны. Но, по факту, собравшиеся здесь люди имели больший вес в рядах скаутов, нежели все имперских управленцы вместе взятые.

Зал был невелик, он вмещал длинный дубовый стол на десять-двенадцать мест, тяжёлые лавки и пара кресел в торцах. Керосиновые лампы под медными колпаками тускло мерцали в углах, потому что электричество в этом крыле кабака отключали при любом серьёзном разговоре — на всякий случай. По стенам висели медальоны управления глубокого поиска, перекрещенные меч и автоматическая винтовка под имперским гербом с летающим островом, и какой-то своей «фишкой», свойственной только этому отряду. Каждый из этих медальонов когда-то принадлежал отряду, входящему в Управление Московского полиса. Десятки таких эмблем за десятки лет. Из них всё еще существующих отрядов на данный момент, было меньше половины, но снимать память со стен здесь было не принято.

Капитанов в этот вечер собралось семеро, считая пустое место в середине стола, на которое никто не садился и куда никто не смотрел напрямую. На пустом месте, по неписаному правилу, стояла придвинутая чуть ближе к скатерти стопка водки, накрытая ломтем чёрного хлеба. Однако здесь это означало, что хозяин места жив, что отряд его жив, но что сегодня ни он, ни его люди на Совет не пришли. Все понимали, чьё это место, но в сторону пустого кресла старались не смотреть лишний раз. Плохая примета.

Во главе стола сидел Степан Терентьевич Воронов — пожилой, грузный мужчина, с короткой военной стрижкой и тяжёлым, взглядом человека, который провёл в управлении больше лет, чем многие из присутствующих прожили на свете. Его называли просто Старшим, со всем уважением, и нынешнее председательство досталось ему из-за того, что в пустом кресле никого не было. Воронов слыл нейтральным, но никого из присутствующих эта «нейтральность» не могла обмануть.

Да, на словах он был нейтральным, а на деле его отряд уже второе десятилетие исправно получал от Овчинниковых заказы, которые в управлении почему-то всегда были помечены красной полосой как «приоритетные».

По правую руку от него сидел Аркадий Львович Безуглов — единственный в Совете, к кому давно прилипло прозвище из времён, когда он был просто молодым скаутом. Высокий, костлявый, с длинными седеющими волосами, перехваченными сзади грязным шнурком, и с лицом, на котором сменяли друг друга, кажется, все возможные шрамы — от ожогов до тонких насечек. Прозвище у него было Дылда и командовал он «Полуночниками» — отрядом, который, как видно из названия, любил работать по-ночам и получалось у них это чертовски эффективно. Он-то и был тем самым «жёстким ветераном старой закалки», к которому отсутсвующий сейчас Мастер однажды, ещё на прошлом Совете, подсел и негромко, не для всех, заметил, что система гниёт. Безуглов тогда промолчал. Но не возразил.

Дальше, через одно место от Безуглова, развалился в кресле Виктор Михайлович Колесников, по прозвищу Мажор, самый молодой из присутствующих, лет тридцати с небольшим, аккуратный, гладко выбритый, с дорогими часами, которых у обычного скаута быть не должно.

Командир отряда «Серебряные», самого удачливого из набранных за последние пять лет, ещё не успел ничего особо потерять (ну, кроме своих людей, конечно же) и поэтому в Совете держался с уверенностью человека, для которого слово «потеря» пока ещё было словом из чужого словаря. Ну а погибшие скауты? Ну, у них такая работа. Род Покровских опекал «Серебряных» открыто, и Колесников этого ничуть не стеснялся; напротив, складывалось впечатление, что он считал такое положение вещей единственно разумным.

Напротив него, через стол, сидела Марфа Петровна Згурская — единственная женщина в Совете и единственный его член, к кому никто никогда не пытался обращаться по прозвищу. Командир отряда «Тихих», в котором было больше всех полукровок, при этом в большинстве своем они были женщинами. Самой Згурской было под сорок, дама она была сухая, жилистая, с коротким тёмно-русым карэ и спокойным усталым лицом женщины, которая давным-давно взяла на себя ответственность и достойно несла это бремя все эти годы. Её отряд считался лучшими следопытами управления, и за её внимание временами тихо торговались сразу несколько великих родов.

Рядом с ней — Гаврила Кузьмич Платов, командир «Зелёных Псов», человек, которого Совет любил не за внешность, а за то, что он всегда говорил правду. Низкорослый, с тяжёлыми покатыми плечами, с лицом крестьянина из дальней деревни, побитым оспой на котором почти не отражалось эмоций. И прозвище было ему под стать, звали его Кувалда.

Про Кувалду говорили, что он один из немногих, у кого в роду были рунники, а сам он с детства чувствовал движение кристаллической связи телом, как другие чувствуют ветер. С аристократами Кувалда открыто не дружил, но и не ссорился; он просто делал свою работу и считал всех остальных людей слегка раздражающим обстоятельством.

И последний, сидевший наискосок от Воронова, — Илья Глебович Мирской, командир «Серых», тот самый «тихий и странный чудак с экзотическим даром», о ком в управлении говорили много странных вещей и которого предпочитали при возможности обходить даже капитаны. Худой, среднего роста, с белёсыми, словно выцветшими глазами и тонкими руками с длинными аристократическими пальцами, никак не вязавшимися с его репутацией.

Звали его Тень и звали так не за красивые глаза. Ходили слухи, что Гильдия Убийц готова забрать его со всем его отрядом в любой момент, уж слишком ценным и специфичным кадром он являлся. Тень говорил мало, никогда не повышал голос и обладал удивительным свойством — рядом с ним лампы горели чуть-чуть тусклее, как будто часть света он забирал себе на какие-то свои нужды. Аристократов он, по слухам, не выносил физически. Аристократы платили ему той же монетой и, что особенно ценно, побаивались.

— Ну что, друзья, — глухо начал Воронов, обведя стол своим медленным взглядом и ненадолго задержавшись на пустом месте посередине, — за тех, кто не дошёл.

Все, не вставая, подняли свои стопки. Подняли — кроме одной, той самой, накрытой хлебом. Выпили молча, поставили обратно тяжело, в один такт, как ставят оружие на предохранитель.

— А теперь, — Воронов отёр губы тыльной стороной ладони и положил на стол мускулистые руки, — давайте по делу. И начнём, пожалуй, с того, о чём всё равно будем говорить. Мастер.

— А что Мастер? — спокойно отозвался Безуглов, не поднимая глаз от своей стопки. — Контракт у него закрыт, отряд жив, бумаги в порядке. Что ты еще хочешь обсудить, Старший?

— Я хочу обсудить, — так же спокойно ответил Воронов, — почему один из лучших капитанов управления, отслуживший своё, не делает то, что делают все нормальные отслужившие, а сразу же подписывается под молодого, никому не известного барона. И почему этот барон, заметьте, оказывается носителем фамилии из чёрной секции. Я понимаю, что Мастер волен поступать как хочет. Но Совет капитанов — это место, где мы такие вопросы задаём вслух. Иначе зачем это все. Кроме этого, по нашим правилам, он всё еще член Совета, пока лично не придёт сюда, на это самое место, — Воронов ткнул пальцем в пустое кресло. — И не откажется от него официально.

— Всё так, но Мастер лёг под Орлова, — лениво вставил Колесников и позволил себе короткую усмешку. — Под Орлова из черной секции. Господа, мы всерьёз обсуждаем человека, который не доживёт до зимы? Вся история чёрной секции — это длинный список покойников, это факт. Ни один Мастер и его Святые ничего в этом факте не изменят. Через месяц-другой мы помянём и барона, и его гвардию и разойдёмся по своим делам. Я не вижу темы.

— Ты, Мажор, вообще много чего пока ещё не видишь, — негромко произнёс Платов, и Колесников чуть напрягся, потому что Платова он слегка опасался и это было оправданно, но свою репутацию нужно блюсти. — Мастер далеко не дурак. Если он пошёл, значит, он что-то увидел. А мы пока сидим в дыму и гадаем.

— Что он мог увидеть в безродном выскочке? — пожал плечами Колесников.

— Кристалл, — коротко сказала Згурская и аккуратно положила руки на стол. — Необычный купол, сильный кристалл. Да, с нашей точки зрения это всё еще «безродный выскочка», как говорят аристо, но этот человек за неделю прошёл путь, на который у иных уходит три поколения. Я бы не стала иронизировать.

— Спасибо, Марфа, — без выражения уронил Воронов. — Дальше.

— Дальше, — Згурская чуть наклонилась вперёд, — у меня по этому Орлову собрана кое-какая информация. Не полная, но интересная. Дикий барон Строгин мёртв, сыновья его также мертвы, а вот дочь и младший сын живы и сейчас находятся под Орловым. Кристалл у него точно не класса Б, но какой именно — никто не знает, даже великие рода до сих только гадают по этому поводу. И это странно. Купол над диким баронством стоит и его мощь… скажем так… впечатляет. На территорию его пытались зайти Овчинниковы, но не зашли. — Она сделала паузу. — Не зашли, господа. Понимаете, что это значит?

— Это значит, что Овчинниковы не очень-то и хотели, — снова влез Колесников.

— Это значит, — спокойно поправил его Безуглов, — что у мальчика хватило сил и людей, чтобы их не пустить. И что один из этих людей был Мастер. У которого, заметьте, после последнего рейда осталось семеро. И этими семерыми он сделал то, чего не сделали отряды управления, поднятые великим родом по полной тревоге.

В зале на несколько секунд стало тихо. Где-то за стеной, в основном кабаке, кто-то засмеялся пьяным смехом, потом кто-то его хлопнул по спине, и смех оборвался. Воронов слушал эту тишину, опустив голову, и молчал ровно столько, сколько ему было нужно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Теперь о висяках. У нас, господа, на сегодняшний день шестнадцать отрядов, у которых официально истёк контракт, а закрытие так и не оформлено. Шестнадцать. На прошлом Совете я говорил, что больше десяти это уже ненормально. Сегодня говорю: у пяти срок истек больше года назад, а «Весельчаки» не могут уйти на пенсию уже больше двух лет. Руководство филиалов это прекрасно понимает, но сделать ничего не может. Новых «дембельских» заданий нам в этом квартале спустят ровно три. Три, господа, а на шестнадцать.

— И все три, — ровным голосом произнёс Мирской, — будут такими, что закрыть их можно будет только посмертно. Как обычно. Все мы помним как вышли месяц назад «Дикие» на пенсию. Вперед ногами.

Это была первая фраза, которую он произнёс за весь вечер, и от неё в зале сделалось ощутимо холоднее. Лампа над столом коротко моргнула.

— Илья Глебович, — мягко обратился к нему Воронов по имени отчеству, а не по прозвищу, — не нагнетай.

— Я не нагнетаю, Степан Терентьевич, — Мирской был удивительно вежливым человеком, как для скаута, и также предпочитал обращаться к товарищами по имени-отчеству. Он поднял на Воронова свои светлые глаза. — Я констатирую. У меня в отряде четверо отслуживших. Контракт каждого из них продлевается уже третий рейд. Последнее «закрывающее», которое мне пришло, было — найти и вернуть из Пылающих гор офицерского сына, который ушёл туда полгода назад и за которым с тех пор сходили в один конец три отряда. Я отказался. Мне прислали новое — то же самое, только с дополнительной премией. Я отказался второй раз. Мне прислали третье. Угадайте, что было в третьем.

— И ты опять отказался, — констатировал Платов.

— Я опять отказался, — кивнул Мирской.

— Но Илья Глебович, как мы все понимаем, может себе позволить, — слегка улыбнулся Воронов.

А Мирской кивнул и продолжил.

— А Сергеев из «Каменных» не может. И Терёшин из «Серых» тоже не может. И ещё четверо, которых я могу назвать поимённо, — не могут. Им подсунули то, что подсовывают в таких случаях, и они подписали. Из них до зимы доживёт хорошо если двое.

— Это ваша оценка, — холодно заметил Колесников.

— Это, Виктор Михайлович, — мягко ответил Мирской, и лампа над ним снова дрогнула, — статистика управления за последние семь лет. Я её просто помню наизусть. Вам, может быть, выписку прислать?

Колесников не ответил. Он отвёл глаза и сделал вид, что внимательно изучает рисунок на собственной стопке.

— Так вот, господа, — снова заговорил Воронов, не давая паузе затянуться, — у нас в этих условиях, если кто не понял, на руках оказывается одно очень неприятное обстоятельство. Появился человек, к которому, по факту, можно отправить отряд скаутов на закрытие контракта. Барон, имперский, грамотный, с собственным куполом и собственной территорией. Готовый, как мы видим по Мастеру, не потрошить отряд, а достойно платить и выполнять свои обязательства. И, что ещё хуже для определённого круга лиц, готовый, видимо, делать это и впредь.

— И это, по-вашему, плохо? — вмешался Безуглов, и в голосе его прорезалось что-то такое, от чего Воронов слегка прищурился.

— Это, Дылда, по-моему то, над чем нам всем очень хорошо нужно задуматься. Тем, кто наверху, такая «лазейка» не нужна. Они её прикроют рано или поздно. Всем понятно, что мы, скауты — это условно-бесплатные рабы без особых прав, но с кучей обязанностей. И вопрос Совета сейчас в одном: что мы будем делать дальше?

— А давайте сначала, Старший, — мягко вставила Згурская, — определимся, кто это «они». А то у меня ощущение, что мы тут с вами разных людей в виду имеем.

Воронов посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на пустое место в центре стола, на хлеб поверх стопки, и не стал отвечать прямо.

— Хороший вопрос, Марфа, — произнёс он медленно. — Я к нему ещё вернусь. Дозреем, обсудим. А пока, — он обвёл взглядом стол, — никто из присутствующих, не делает в адрес Мастера и нового барона ни одного движения, сколько бы нам за это не предложили. Это всех касается. Сначала мы решим всё между собой. Потом решим что делать дальше. Все согласны?

Никто ничего не ответил. Колесников чуть скривился, но кивнул. Безуглов с Платовым переглянулись и кивнули одинаково, как будто заранее договорились. Згурская кивнула спокойно. Мирской только опустил веки и со вздохом достал из стоящей около стола сумки тонкую серую папку с маленькой казённой печатью в углу.

— Это, Степан Терентьевич, я собирался придержать до конца, — мягко сказал он и положил папку на середину стола. — Но раз уж мы только что договорились ничего в адрес Мастера не предпринимать, наверное, стоит сначала посмотреть, что в его адрес уже предприняли без нас.

Безуглов первым подался вперёд, прочитал, медленно откинулся обратно. Платов прочитал и без единого слова двинул папку Згурской. На верхнем листе, под обычной казённой шапкой управления, ровными машинописными строками значилось: приказ о признании отряда «Святые» неблагонадёжным и о ликвидации личного состава. Всё было оформлено правильно. Не было только подписи.

Згурская закрыла папку и сложила поверх неё руки.

— Ну что же, господа, — произнесла она с откровенной иронией, — а вот те самые «они», о которых мы тут только что красиво умалчивали, как видим, уже начали действовать. Так что со всем уважением к вашей привычке, Старший, дать делу дозреть, дозревать мы будем потом, на похоронах. А что нам делать с этой бумагой и с теми, кто её на стол положил, нам всё-таки придётся решить здесь и сейчас.