Глава 24. На корабле

Амунет заняла свободный матрас из тростника — жёсткий, пахнущий рекой и сухой травой. На нём лежал положенный паломнику набор: льняная туника, лёгкое покрывало, маленькая квадратная дощечка с названием корабля, миска для еды, чаша для воды, перевязанная тонкой верёвкой стопка тряпочек для гигиенических нужд. И ещё — круглый, отполированный до масляного блеска амулет из кедрового дерева с изображением кошачьей ипостаси богини Бастет, подвешенный на кожаном шнуре.Амунет взяла амулет в ладонь — тёплый, гладкий, чуть тяжелее, чем казался. Потом закуталась с головой в покрывало, сложила остальные вещи в свою сумку, сумку положила под голову и свернулась клубочком, стараясь занять как можно меньше места. Только тогда она позволила себе подумать.За свои двадцать три года она никогда не покидала родного города. Никогда. Даже в соседнюю деревню не выбиралась — всё было недосуг, недосуг, недосуг. А теперь — этот корабль, эта река, эти чужие люди вокруг, которые спят или притворяются, что спят.Было страшно.Не тот липкий, суетливый страх, когда сердце колотится где-то в горле и хочется бежать без оглядки. Другой. Глубокий, тягучий, как нильский ил. Тот, что забирается в кости и сидит там тихо, но не уходит.С неба смотрели равнодушные звёзды. С Нила тянул лёгкий бриз — прохладный, пахнущий тиной и дальней солью. Где-то на берегу крикнула ночная птица, и крик её пролетел над водой, распался на несколько тревожных нот. Корабль мерно покачивало на волнах — не сильно, но достаточно, чтобы напоминать: ты больше не на земле. Ты поплывёшь по воде. И неизвестно — куда и зачем.Двадцать три года, — подумала Амунет, кусая губу. — Старая дева.Она усмехнулась про себя — горько, без веселья.Ну кому она нужна такая? Беглянка. Без роду и племени. Уже не юная. Без дома. Неизвестно, где сейчас сестра и её дети, удалось ли им уйти, не схватили ли их, не…Она оборвала мысль, зажмурилась, прижала амулет к груди.Не думать. Не сейчас.Ладно, — решила она. — Буду уповать на богиню. Она должна подать знак. Должна. Она Бастет — она видит всех, кто прячется в темноте. И меня видит. И сестру. И детей. Она подскажет, как жить дальше.Амунет перевернулась на другой бок, подтянула колени к животу, укуталась в покрывало плотнее. Корабль покачивал. Вода тихо шепталась с бортами. Птица больше не кричала.С этими мыслями — без надежды, но и без отчаяния, просто с тихой, упрямой верой в то, что богиня не оставит — Амунет провалилась в сон.Крепкий, как детстве. Пустой, как дорога, которой не видно конца. Но без снов — и это, наверное, было милостью.Утро встретило суетой.Прибыли новые паломники — торопливые, сонные, ещё не до конца проснувшиеся, но уже готовые к долгой дороге. Они рассаживались по свободным местам, тихо переговаривались, перекладывали свои нехитрые пожитки. Кто-то кашлянул , кто-то позвал ребёнка, кто-то просто вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, которые не выспались.Амунет проснулась давно. Но не пошевелилась.Она продолжала лежать с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно и глубоко — как спящая. Кошка предупредила её ещё ночью: не мельтеши. Не привлекай внимания. Будь тенью на палубе, незаметной, как щепка в воде.До отплытия корабля Амунет вообще будет делать вид, что спит. Мало ли на кого знакомого можно наткнуться. Мало ли чей взгляд скользнёт по палубе и зацепится за её лицо. Ей сейчас никакие встречи не нужны. Ни с кем.Так и лежала она, затаившись в своём углу, пока вокруг суетились люди, раскладывая узлы и перекликаясь приглушёнными голосами.Амунет успела заметить краем глаза, улучив момент, что все они располагались на открытой верхней палубе. Их место было отгорожено от остальной части корабля деревянной перегородкой — высокой, надёжной, с узкой дверью, через которую можно было пройти только согнувшись. По эту сторону стояли плетёные корзины с хлебом и бурдюки с водой и пивом, примотанные к бортам верёвками — чтобы не болтались и не сбивали с ног при качке.

Нижняя палуба, как она поняла из обрывков разговоров, была отдана гребцам. Туда спускались по крутой лестнице, и оттуда временами доносился глухой говор и скрип вёсел.Амунет не стремилась исследовать корабль. Ей не нужно было знать, где что лежит и кто чем дышит. Ей хотелось одного: незаметной мышкой добраться до Бубастиса и исчезнуть в его шумных, многолюдных улицах. Как капля в Ниле. Как ночь, которая приходит и уходит, не оставляя следов.К полудню солнце стало нещадным.Оно поднялось высоко и, казалось, вцепилось в палубу, высасывая последнюю прохладу. Тени исчезли — осталась только слепящая, жаркая белизна. Паломники притихли, попрятались под покрывала, кто-то натянул край туники на голову. Спасало только то, что Амунет с вечера укуталась в своё покрывало с головой — теперь оно работало как шатёр, отгораживая от беспощадных лучей.Но от жажды оно не спасало.Хотелось пить. Горло пересохло, губы слиплись, язык казался деревянным. Хотелось есть — вчерашний ужин давно кончился, а до нового ещё далеко. И ещё хотелось в туалет — по малой нужде, как она с горечью назвала это про себя, потому что не было сил придумать более благородное слово.Но пока корабль не отправится в путь, об этом не могло быть и речи.Она лежала и терпела. Считала удары сердца. Смотрела на светлую ткань покрывала изнутри и ждала.Наконец, когда солнце уже перевалило за середину неба, все желающие поднялись на борт. Последние паломники были запыхавшиеся, с огромными узлами, которые едва протискивались в узкую дверь. Последние команды — хриплые, короткие, непонятные непосвящённым. Скрип вёсел на нижней палубе.Корабль плавно отчалил от пристани.Был штиль — ни ветерка, ни ряби на воде. Река текла медленно, величественно, и корабль двигался за счёт течения и усилий гребцов, чьи мерные стоны и всплески вёсел создавали странную, гипнотическую музыку пути.И сразу стало прохладнее.Не намного — но движение создавало лёгкий ветерок, который приятно овевал тело, сушил пот на висках, давал дышать полной грудью. Амунет осторожно, не снимая покрывала, приоткрыла лицо — хотя бы на щёлочку — и вдохнула речной воздух. Пахло тиной, рыбой, мокрым деревом и свободой.Ещё через пару часов, когда Уасет остался далеко позади — может быть, за поворотом, — Амунет наконец рискнула.Она приподнялась, огляделась. Паломники были заняты собой — кто ел, кто дремал, кто тихо переговаривался. Никто не смотрел в её сторону.Сгорбившись, стараясь быть незаметной, она пошла искать, где можно справить нужду и попить воды.Отхожее место нашлось на корме — дощатый настил с дыркой посередине, сбоку прочные поручни, чтобы не свалиться за борт. Всё просто, без излишеств. Амунет справилась быстро, стыдливо оглядываясь — не смотрит ли кто — и на обратном пути столкнулась с дежурившим солдатом.— Воды? — спросил он равнодушно, кивнув в сторону бурдюков.— Пожалуйста, — прошептала Амунет.Солдат махнул рукой на ближайший бурдюк, примотанный к борту недалеко от её места. Амунет вернулась, налила в чашу воды и поднесла к губам.Вода показалась сладкой, как мёд. Или даже слаще — потому что мёд она ела не часто, а такую жажду не утоляла никогда.Она выпила всю чашу до капли, потом налила ещё и поставила чашу рядом с матрасом.Утолив жажду, Амунет снова улеглась на своё место, свернулась клубочком и отвернулась к борту — подальше от людей.Они оживлённо болтали за её спиной. Кто-то смеялся. Кто-то пересказывал сон — странный, с участием бога Тота. Кто-то жевал хлеб, макая его в пиво, и довольно причмокивал.Ей не хотелось ни с кем говорить. Ни слушать. Ни объяснять, кто она, откуда и почему одна. Она просто хотела доплыть. Исчезнуть. Начать новую жизнь — такую, где никто не знает её имени.Корабль мерно покачивался. Вёсла скрипели. Вода шепталась с бортами.Амунет закрыла глаза и постаралась не думать ни о чём.Ближе к закату, когда солнце окрасило реку в цвет старой меди, солдаты начали обход с едой.Делали это неторопливо, по-хозяйски: один нёс корзину, другой раздавал, третий помечал что-то на дощечке — кто взял, кто нет, кто доплатил, кто остался при своём хлебе.Сначала подошли к тем, кто заплатил дополнительно. Им досталось вяленое мясо — тёмное, жилистое, но пахнущее так, что у Амунет заурчало в животе. Сыр в глиняной миске, присыпанный зеленью. Инжир — мягкий, сладкий, почти растекающийся на языке. Виноград — крупный, с тугой кожицей, которая лопалась от малейшего нажатия. Вино предлагали — красное, густое, пахнущее пряностями. Кто-то брал с жадностью, кто-то отказывался — мол, вода надёжнее, с воды голова не болит поутру.Потом очередь дошла до остальных.Хлебные лепёшки — из привязанных к бортам корзин. Пиво — мутноватое, кисловатое, но утоляющее жажду не хуже воды. И сама вода — в общих бурдюках, которую можно было черпать сколько хочешь.Амунет взяла лепёшку и воду. От пива отказалась — от него ещё больше пить захочется, а спать потом не уснёшь, когда в животе булькает.Она могла бы заплатить за дополнительное питание. Золотые монеты у неё были — спрятанные в потайном кармане платья. Но мельтешить не хотелось. Выставлять напоказ то, что при её скромной одежде смотрелось бы подозрительно, — тоже. Лучше хлеб и вода. Лучше быть незаметной. Лучше вообще не существовать — до тех пор, пока не пришло время существовать.Она съела лепёшку медленно, маленькими кусочками, стараясь растянуть удовольствие. Вода показалась пресной — но и это хорошо. Пресная значит чистая. Чистая значит боги не против.Поев, Амунет снова посетила место на корме — быстро, стыдливо, стараясь не смотреть по сторонам, — и вернулась на своё место.Свернулась клубочком. Положила сумку под голову. Натянула покрывало до подбородка.Но сон не шёл.Мысли скакали в голове, как потревоженные белки: туда-сюда, туда-сюда, ни минуты покоя. Где сейчас сестра? Удалось ли ей с детьми уйти? Встретятся ли они в Бубастисе, или судьба разведёт их по разным берегам? Что делать, когда корабль причалит? Куда идти? Где прятаться? Кому верить?Она достала амулет — круглую кедровую пластинку с изображением кошачьей ипостаси богини Бастет. Потёрла пальцем гладкую поверхность, чувствуя тепло дерева. Поднесла к губам.— Ты мне поможешь, — прошептала она одними губами. — Я верю.Корабль мерно покачивался на волнах. Вода шептала что-то своё — успокаивающее, древнее, как сама река. Где-то вдалеке снова крикнула ночная птица — но теперь её голос не пугал, а, наоборот, обещал, что ночь не вечна.Амунет закрыла глаза.И под мерное дыхание Нила, под скрип вёсел и тихий говор гребцов на нижней палубе — провалилась в сон.Без снов. Без страхов. Просто — темнота и покой.И амулет — зажатый в кулаке, прижатый к сердцу.