Глава 16

Кошки дерут сердце острыми когтями.

Сжимаю челюсть до скрипа, смотрю теще в глаза.

– Ну, и натворил ты дел, Игнат, – качает головой. – Кирочка, родная! Иди переодевайся и бегом на кухню. Бабушка тебе блинчиков твоих любимых приготовила!

Женщина подталкивает дочь. И та, встрепенувшись, направляется в комнату. Смотрю Кире вслед. Внезапно принцесса останавливается. Разворачивается ко мне лицом и торопливо подбегает.

Подхватываю ее на руки.

– Ты приезжай за мной, пап. Не хочу, чтобы ты один оставался. Домой с тобой поеду. А то, как ты без меня? Опять что-нибудь закипит, а ты не увидишь!? – беспокойным голоском напутствует, у меня же от ее слов ком в горле застревает.

Опять в голове мелькает мысль о том, каким придурком я был. Никогда себе этого не прощу. Никогда.

Обнимаю малышку крепко-крепко. Она целует меня в щеку, я целую ее в ответ.

– Маме обязательно передай от меня привет. И в следующий раз, скажи ей, что приеду с тобой. Пусть она поправляется.

– Обязательно, принцесса. Передам все слово в слово.

Опускаю дочку на пол, провожу подушечками пальцев по ее солнечным кудряшкам.

– Я тебя люблю.

– И я тебя, пап, – улыбается пухленькими губками в ответ и убегает.

– Что? Сразу твоя? А до этого?

– А до этого был идиотом.

– Хорошо, хоть осознание пришло, – язвит теща. – На блины не приглашаю. Не заслужил.

– Я и не прошусь. Вечером за Кирой заеду.

– Пусть у меня лучше побудет.

– Она просила. Я не хочу подводить.

– Знаешь что, Игнат, так хочется тебе «леща» хорошего дать. Аж в руках зудит. Ну, чего тебе не хватало в вашей жизни? Адреналина? Безумия? Кошмара, который ты навел? Бедная Ксюша. Она же чуть с ума из-за тебя не сошла. А Кира? Надеюсь, она все это забудет, как страшный сон. Но вот каким родится ребенок, которого носит Ксюша? Всё, иди. Пока я тебя не побила.

– Я виноват, и я этого не отрицаю, Вера Алексеевна. Мне жаль, что время нельзя повернуть вспять и все изменить.

– Да уж. Ни у кого такой силы нет. Теперь живи с тем, что натворил. Пусть твоим самым строгим учителем будет твоя память.

– Спасибо, Вера Алексеевна, я в вашей поддержке и не сомневался, – рот кривится в усмешке.

Теща, надменно хмыкнув, отвела взгляд в сторону дверного проема, в котором показалась Кира.

– О, пап. Ты еще здесь? А почему не едешь к маме?

– Уже ухожу. Мне нужно было бабушке что-то сказать.

– Ба, ну, помоги мне. Я не могу найти свои шорты.

– Дверь захлопни в тамбуре. Провожать тебя не пойду.

* * *

– Ну, как она? – сбившимся от быстрой ходьбы голосом спрашиваю у Семена.

– Состояние Ксении стабилизировалось, как и состояние плода. Как я уже сказал, ей очень повезло. Отделалась «легким испугом», если трещину на шейном позвонке так можно назвать. Но мы о ситуации в целом. Не так ли? Вот возьмите халат. Бахилы и шапочку. И вот еще что, – рука доктора замирает на полпути, и он в ней сжимает синюю, одноразовую шапочку. – Не доводите ситуацию до крайности. При первых признаках беспокойства Ксении – уходите. Девушка сейчас нуждается в покое. И если вы будете являться для нее раздражителем, не обессудьте, но я вас больше не пущу.

– Я все понял, док. Не нужно повторять.

– У вас особый случай забывчивости, Игнат Григорьевич. Вам я буду повторять столько, сколько потребуется.

Вот же черт мелкий! Такой низкий, тонкий, а гонора столько, что любой амбал позавидует.

– Я понял, Семен. Для Ксении сейчас важна спокойная обстановка. Но мне просто жизненно необходимо встретиться с ней.

– Лишь поэтому я иду вам навстречу. Шапочку надевайте.

Кивает мне на руки. Я в пальцах сжимаю шапочку.

– Конечно.

Семен останавливается возле двери с матовым стеклом.

– Не дольше пятнадцати минут. Помните. Я засекаю.

Мужчина толкает дверь.

– Ксения Михайловна, как у вас дела?

Я остаюсь стоять за порогом.

– Еще жива, – с усмешкой в голосе чуть слышно отвечает жена.

– И это отличная новость. Но хочу вас обрадовать, жить вы и дальше будете.

– Это радует, Семен. Ко мне уже заходил доктор, все рассказал. Зачем вы приехали? Я не хотела бы вас напрягать. Вы со мной и так носитесь, как с хрустальной статуэткой….

– Не статуэткой, а пациенткой. Правда, вы далеки от хрустальности, Ксения. Настоящий кремень. А приезжать я к вам все равно буду столько, сколько посчитаю нужным. Так что, не терзайте себя – это мой выбор и мое решение.

– Ладно. Хорошо, – по голосу слышу, что улыбается.

– Ксения Михайловна, к вам тут посетитель…

После слов лекаря, меня аж потом пробивает. Кожа холодеет, покрывается испариной. Затихаю в ожидании ответа.

– Кто?

– Ваш муж…

Нет. Ну, у дока на меня явно подточен зуб. Не мог промолчать? Знает же ее отношение ко мне. Зачем сразу так сдает…

– Хорошо. Пусть заходит, – голос у жены хоть и слабый, но в нем слышится твердость намерения.

– Игнат Григорьевич, проходите. Ксения, я буду недалеко. Если что, вы помните, вот у вас есть кнопка под руками. Зовите.

– Да, я знаю.

Переступаю порог. И у меня сердце в груди выворачивается наизнанку. Волосы от затылка до макушки поднимаются дыбом, когда вижу жену.

– Привет, – это единственно, что смог сказать, при виде ее, остальные слова увязли в буре чувств, затопивших меня с головой.

Разговор не клеился.

Я не знал с чего начать и, жена тоже молчала.

– Ксюш…

– Игнат…

Говорим одновременно. И замолкаем тоже. Смотрим друг на друга в ожидании продолжения.

– Говори…

– Говори…

Снова вместе и снова тишина.

– Ладно, – делаю шаг к кровати и останавливаюсь возле, почти вплотную, теперь мне отчетливо виден синяк под “воротником-корсетом”. Он огромный. Черный и… пугающий. – Ксюш, я хотел сказать, что все знаю. Ксюша, прости меня…

Хрипло. На одном дыхании. Слова прямо вырываются из самого сердца.

– А… ты… Ты бы простил? – Ксения продолжает смотреть, не отводя глаз. Взгляд пустой, как два бездонных колодца. В них не видно дна, а значит, и что в сердце любимой тоже нет чувств. И прощения.

– Нет.

– Тогда, почему меня просишь?

– Потому что люблю, Ксюш. И не могу без тебя.

– Ха, смешно, конечно, слышать это от человека, который спал с секретаршей.

– Я… Ксюш. Я, если честно, ничего не помню. Только утро.

На потрескавшихся губах жены замирает ироничная ухмылка.

– То есть, все подстроено? И это ты не для меня старался?

– Отчасти, Ксюш. Но я тогда был не в себе. Этот чертов план о том, чтобы использовать секретаршу в своих целях возник на ходу. Я даже не думал, что так все сойдется. Я же хотел по-хорошему. Я клянусь. Хотел все спросить, но, когда увидел тебя… Меня переклинило. Перед глазами эти гребаные фальшивые тесты и фото. Фото и тесты… Я от ревности чуть с ума не сошел…

– Хватит, Игнат. Хватит. Я не могу. Не хочу ничего слышать. Ты чудовище, Игнат, как и твоя мать. Ты предал меня. Предал Киру. Все перечеркнул одним разом. Уничтожил мою любовь… – лицо жены искажается гримасой боли.

– Ксюш, – в порывистом движении подцепляю ее ледяные пальцы, но жена отдергивает руку.

– Уходи, Игнат. У меня пока нет сил. Уходи и не приезжай больше.

– Ксюша. Я. Ксюш. Мне. Мне жаль, правда. Я не хотел причинить боль ни тебе, ни, тем более, Кире. Это… Я не знаю. Кажется, на какой-то момент меня бес вселился. Ксюш…

– Игнат, ты нормальный? Что ты говоришь? Вместо того, чтобы признать свою неправоту. Признать ошибки, ты пытаешься все свалить на “беса”? Ты думаешь, я вконец идиотка?!

Черт! Черт! Куда-то меня понесло. Не так. Я все хотел сделать не так.

– Ксюша…я не то хотел сказать.

– Уходи. Прямо сейчас. Я не могу… – раздается тяжелый вздох, глаза наполняются слезами. – Уходи… и нет, постой… постой… врача… – шепотом, через силу просит Ксюша, и закатывает глаза.

– Ксюша! Ксюша! – хватаю ее руку. Сжимаю. – Эй! Доктор! Лекарь! Семен! Ксюше плохо! Моей жене плохо! Эй!

Уже через минуту палата заполняется медперсоналом. Меня выдворяют за ее пределы. Захлопывают дверь. Внутри суета, а у меня тело занемело. Кожа покрылась мурашками. Застыла. Мне кажется, такого напряжения я никогда не чувствовал, чтобы вот так, разом все чувства, все эмоции – я весь сосредоточился на том, что происходит там, за дверью. Каждое шуршание. Каждое громкое слово. Всё мной воспринималось так остро, что мышцы сводило судорогой от перенапряжения.

– Игнат! Игнат!

Как будто сквозь толщу воды, слышу свое имя.

Отрываюсь от стекла, через которое видны только силуэты. Непонимающе смотрю на Семена.

– Что? – хриплю, когда сознание включается. – Что с ней, док?

– Бо-о-оже! Ну, что за голос? Что за тон? Если вы так будете реагировать на каждый приступ, а они будут первое время часто повторяться, и вам придется научиться с этим жить, пока не затянется трещина, то вам придется обратиться к психотерапевту. Пойдемте за мной, Игнат Григорьевич. Нужно поговорить.

Я, как будто в тумане, следую за доком. До сих пор не отпустило.

Перед глазами все еще стоит образ жены: белая, как снег, с темными кругами, синими губами… Ублюдок. Какой же я ублюдок! Как я мог быть таким кретином, что позволил всему этому дерьму так далеко зайти? Где были мои глаза? Где?

– Проходите, – Семен отступает в сторону, пропускает меня в кабинет.

Иду на деревянных ногах, словно по трапу на эшафот. Я уже заранее предчувствую, что лекарь скажет что-то плохое, скажет, что не все так гладко, как казалось изначально.

Семен закрывает за нами дверь. Отодвигает мне стул, и сам обходит стол, садится напротив.

– Ну, что могу сказать… Знаете, есть такая поговорка: «Не говори гоп – пока не перепрыгнешь». По сути, у нас так и получилось. Как бы я не желал, чтобы у Ксении Михайловны все прошло бесследно, но увы, порой наши желания разнятся с действительностью. Не мне вам рассказывать.

– Док, давай на чистоту и без прелюдий. Я не люблю этого. Да и нервы и без того ни к черту.

– Согласен. Значит, что мы имеем: трещину в шейном позвонке со смещением. Чем это может обернуться в ближайшем будущем: кратковременные обмороки – раз. Головокружение – два. Провалы в памяти – это три. И это самое опасное. Поэтому еще раз настоятельно прошу. Никаких стрессов. Сейчас состояние Ксении наиболее уязвимое. Вы меня можете услышать?

– Я слышу, док! Слышу.

– Тогда оставьте Ксению Михайловну в покое, Игнат Григорьевич. Исчезните из ее жизни на время. Не усугубляйте ее и без того тяжелое состояние. Это мои рекомендации. И, по сути, ответ на невысказанный еще вопрос: с этой минуты вас больше не пустят в больницу. Я уже уведомил охрану и весь персонал.

Лекарь встает со стула. Расправляет плечи. Сводит лопатки. Выпячивает грудь. И даже становится как-то выше. Я до сих пор нахожусь под впечатлением его дерзкой речи и продолжаю сидеть на своем месте.

– Ах, да. Вот что забыл вам сказать. Пока есть время, занимайтесь дочерью. Потому что неизвестно, что будет завтра. Я уже не исключаю никаких поворотов судьбы… И, возможно, вам придется ухаживать не за ребенком, а за взрослой женщиной. Если, конечно, вы на себя возьмете такую ответственность, как ухаживание за инвалидом.

– Эй! Заткнись. Не смей так говорить о моей жене, – вскакиваю с места. – Не смей так говорить. Даже думать так не смей, – угрожающе нависаю над доком. – А если у тебя есть сомнения, значит, Ксюшу надо перевезти в другую клинику, где врачи сделают все возможное и невозможное, но Ксюшу поставят на ноги.

– Не кипятитесь, уважаемый – это раз. Два – если я не смог, даю руку на отсечение, что больше никто не сможет. И три – Ксения останется под мои наблюдением и точка.

– Да, кто ты такой? Семен? – хамство лекаря переходит границы.

– Я тот, кто взял на себя ответственность за жизнь этой женщины. Этого достаточно. Ну, и, конечно, подписи в документе тоже, о том, что Ксения Михайловна дает свое согласие на то, что все, что касается ее здоровья, должно строго согласовываться и обговариваться со мной. Я надеюсь, намек поняли. Как только Ксении Михайловне станет лучше, я сам позвоню. Ну, считаю, что на этом наш разговор можно закрыть.

Дальше все происходит в одно мгновение. Резким, точечным ударом кулака, бью лекаря прямо в нижнюю челюсть.

– Сукин сын! – ревет не своим голосом мужчина, схватившись за челюсть.

– Ты не на того нарвался, – встряхиваю его за воротник. – Со мной в таком тоне разговаривать не нужно. А просьбу я и с первого раза понять могу.

Резко его отпускаю. Толкаю в кресло. Семен врубается в него спиной. Вжимается. Смотрит на меня очумевшими глазами.

– Я буду ждать звонка. Как ты и просишь, ходить в больницу не буду. А тебе дам один совет. Не забывай, что Ксения – чужая жена. И у нее есть муж. Надеюсь, намек понял.

Резко развернувшись на пятках, содрав по дороге тонкую накидку и шапку, прежде чем выйти из кабинета, кинул все в угол.

Идиот! Вздумал мне еще угрожать?!

Вернувшись домой, обнаруживаю очередной не особо приятный сюрприз у себя в гостиной.

– Думал уже уходить, – тяжело поднимается с дивана, делает шаг навстречу ко мне отец. Протягивает руку для приветствия.

– Не стоило дожидаться, пап, – жму крепкую ладонь отца. – Я заехал только переодеться, мне еще Киру нужно забрать.

– А где внучка?

– У тещи, – честно отвечаю.

– Простила, значит? – улавливаю в тоне отца недовольство.

– Теща? А что ей меня прощать? Я перед ней в чем-то провинился?

– Я не про тещу, Игнат. И ты меня прекрасно понял. Не нужно передергивать.

– Зачем приехал, пап? Я тебя в гости не ждал, извини.

– Игнат, не щетинься, не пес же. Я тебе не чужой человек…

– Ага, это ты матери скажи…

– Уже сказал. Ты думаешь, я был с ней заодно?

– Не знаю?! – пожимаю плечами. – Пап, мне правда нужно идти. У меня дел столько накопилось…

– Я бросил твою мать…

– Бросил мать? – переспрашиваю после минутного молчания.

– Да. Я знаю, что для тебя это потрясение, – отец опускается обратно на диван. Сложив руки лодочкой, упирается вершинкой в губы. – Но у меня больше нет сил. Точнее, они давно закончились. А ее выходка с подменой тестов поставила окончательную точку в нашем браке.

– Я не могу поверить, – смотрю на отца, не отрывая взгляда. – Ты серьезно это все сейчас говоришь?

Опускаюсь в кресло, которое стоит напротив дивана.

– Но, как же мать?

– Она взрослая женщина. Сильная. Переживет.

Отец продолжает рассказывать о том, как ему трудно было с ней ужиться. Ведь последние годы мать стала невыносима. Извела его бедного. Жизни не давала.

– Ты у меня останешься? – прерываю отца на полуслове.

– Нет, – отрицательно качает головой.

– Хм, а у кого будешь жить? У женщины? – с иронией спрашиваю.

– Да.

– Кхе… Кхе… Кхе…

Закашлявшись, смотрю на отца ошарашенно.

– Да ну... Не может быть?! Кто она?

Я по взгляду отца вижу, что он хочет рассказать. Но идет по тому сценарию, когда из него нужно каждое слово клешнями вытаскивать.

– Я не уверен, что ты поймешь меня, сын, – опускает голову, сжимая затылок пальцами.

У меня же в груди сердце замедляет бег, кровь в жилах сворачивается, течет медленнее, лишая меня каких-либо эмоций.

– Пап, хватит дурака валять. Просто скажи, я ее знаю или нет?

– Конечно, знаешь, – тут же отвечает.

А потом резко встает и, будто получивший ранение зверь, начинает кружить по гостиной.

– Я знаю, сын. Ты за это будешь презирать меня. Но я ничего не мог с собой поделать. Все вышло само собой. Я не думал, что могу влюбиться до потери головы.

– Пап! – обрываю старика. – Не томи.

– Это Елена. Она была у вас свидетельницей на свадьбе.

– Что?! Ленка? Подруга Ксюши?

– Вот, – закатывает глаза отец. – Я знал, что нужно молчать. Я подставил Лену. Ты ее теперь уволишь?

Смотрю на отца, не отрывая взгляда, а он стоит передо мной, как юный пацан. Пальцы заламывает. Губы кусает.

– Игнат. Не смей этого делать. Лена здесь совершенно не причем. Это все я виноват. Я ее соблазнил.

– Пап, прекрати. Мне мерзко это слушать. Ты мой отец. Я всегда стремился брать пример с тебя. Вы для меня были образцово-показательной ячейкой общества. А что теперь? Ты хоть подумал, как она там одна будет? Столько лет прожили вместе!

– Года... Лета... Все это ерунда, сын. У нас одна жизнь и я не готов всю оставшуюся жизнь обманывать и предавать Лилю. Она была хорошей женой. Хорошей матерью. Но, увы. Я больше не люблю ее. И не хочу мучать ни себя, ни ее. А что до того, что останется одна – так это не так. У Лили есть ты и Кира. Да и сестра у нее есть.

– Пап, ты жесток с матерью. Это разве справедливо? Она столько лет тебе отдала…

– Разговор закончен, Игнат. Я решил сам все тебе рассказать, чтобы от чужих не слушал. Но выслушивать от тебя упреки и нравоучения – уж уволь. Я как-нибудь сам разберусь в своей жизни, – отец, похлопав меня по плечу, направился в сторону выхода. – И да, Игнат, для меня ты как был моим сыном, так им и остаешься. Ничего не поменялось. Если тебе будет нужна моя помощь, я всегда на связи. Пока.

Отец уходит, оставляя меня в противоречивых чувствах.

Конечно, когда у тебя на глазах рушится семья родителей, – первое, что ты испытываешь, это шок, смятение. И первое, что ты делаешь? Да. Осуждаешь. Осуждаешь того, кто предал. Бросил. Ушел. Оставил того человека, который тебе посвятил половину своей жизни. И тебе абсолютно неважно, почему человек так поступил. На первое место всегда, во всех случаях, без исключения, выходит обида и злость. А разбираться, почему так произошло, можно будет потом, когда улягутся эмоции, когда чувства остынут, и ты осознаешь, что прошлого уже не вернуть. Время вспять не повернуть и придется принять то, что есть.

Да и кто я такой, чтобы осуждать отца. Чем я лучше него?

Сменив одежду и быстро перекусив, я, наконец-то, вышел из дома.

Уже выезжая из ворот, бросил короткий взгляд на дом. Огромный особняк с красивым фасадом я строил для семьи. Мечтал о большой любви, о детях… И это все у меня было. А теперь что? Там нет никого. Там пусто и одиноко так же, как и у меня в сердце. И кого в этом мне нужно винить?

Смаргиваю пелену. Отпускаю тормоз. Давлю на газ.

Только себя.

* * *

Две недели спустя.

Две недели пролетели, как один день. Оглянуться не успел, а Ксюшу уже выписывают. Точнее, жена переезжает в реабилитационный центр.

С нежным букетом роз и корзиной экзотических фруктов мы с Кирой едем встречать Ксюшу.

– Я надеюсь, маме понравится, – волнуется дочь, сидя в детском кресле на пассажирском сиденье.

– Конечно, понравится. Ведь куплено с любовью, – подмигиваю ей.

Дочка раскачивает тему, начинает много болтать, а я поглядываю на нее не без улыбки. И в который раз вздрагиваю от той мысли, что мог потерять и дочь, и жену.

После того дня, как Ксюша меня прогнала, я, несмотря на запреты, приезжал к жене.

В первый раз разговор снова зашел в тупик. Взаимопонимания не достигли. И чтобы не доводить жену, я ушел.

Второй раз было лучше. Да и сама Ксюша уже чувствовала себя более уверенно, разговаривала со мной твердо, без истерик. И да, договориться мы все равно не смогли. Жена наотрез отказывалась мириться. Я даже дошел до того, что предложил ей жить в нашем доме как соседи, но жена не поддалась. Отказала.

Но, несмотря на это, мы хотя бы пообщались нормально. Без агрессии и без претензий. Сухо. По-деловому. Я чувствовал, что Ксюша изменилась: из нее ушла мягкость, покорность, что так мне в ней нравилось. А что осталось? Это мне предстояло узнать. Мне кажется, глядя на «новую Ксюшу», я как будто влюбился в неё заново. Она передо мной открылась совершенно с другой стороны. Неизведанной. И мне это нравилось. Во мне проснулся азарт. Я только недавно себя поймал на этой мысли. Я постоянно думал о жене, и о том, что стало бы с нами, если бы жена не оказалась в больнице, отрезанная от Озимкова?! Неужели Ксюша поддалась бы Аркадию и стала бы с ним встречаться? Или, возможно, с кем-то другим? Ведь, как оказалось, сердце Озимкова занято другой.

До больницы остается несколько сотен метров.

Впереди пешеходный переход, на котором в прошлый раз я чуть не сбил старуху. И, как будто почувствовав что-то неладное, сбросил скорость. Внезапно, на дорогу, будто из ниоткуда, выруливает девушка с маленьким ребенком на руках. Прежде чем сделать шаг, она смотрит в мою сторону. Притормаживаю.

Девушке тяжело. На лице написана мука. Глаза красные. Нос распухший. Лицо отекшее. Кажется, что она долго плакала. Растерянно кивнув, девушка ступила на асфальт, таща за собой огромный чемодан. Я постукиваю пальцами по рулю, в нервном ожидании. Время тикает. Ксюша, скорее всего, ждет уже нас. Но у девушки что-то идет не так, потому что чемодан открывается и оттуда, словно из прорвавшегося пакета, рассыпаются яблоки, у нее же, вещи.

Девушка оборачивается на чемодан, смотрит на него в отчаянии, и в ее глазах начинают блестеть слезы. Она виновато пожимает плечами и опускается на корточки, начинает все собирать, но ребенок мешает сделать это быстро.

Мне ничего не остается делать, как ей помочь. Да и оставлять ее на опасном участке дороге в таком состоянии было бы полным безрассудством.

– Кир. Придется на несколько минут задержаться.

– Хорошо, пап. Ты тете поможешь?

– Да, – отвечаю дочери, съезжаю на обочину, включаю аварийку.

Выбираясь из салона, подхожу к девушке:

– Давайте помогу.

Она торопливо пытается собрать детские вещи, игрушки:

– Ой, спасибо. Извините, что задерживаю вас. Уж не знаю, как так получилось. Видимо, плохо застегнула чемодан.

Растерянно пробормотала девушка. Удерживать хныкающего ребенка ей становится совсем трудно, и она начинает злиться:

– Костик! Хватит! Потерпи немного! – сердито бормочет.

– Не волнуйтесь. Все хорошо.

– Да, спасибо. Вы так добры, – рассыпается девушка в комплиментах.

– Прекратите, мне не сложно. А вы в реабилитационный центр? Я могу вас подвезти. Тут еще метров пятьсот шагать. У меня как раз жену сегодня туда переводят.

– Ой, нет-нет, – девушка краснеет, запинается. – Мне в «Глорию», это через дорогу…

– … да, я понял.

Перебиваю ее, потому что это тот самый кризисный центр, про который мне говорил Озимков. Я активнее начинаю собирать детские вещи.

Ладони потеют, и я даже чувствую, как под носом собираются капельки пота. Становится не по себе, потому что мысли сразу активно транслируют параллельную ситуацию, в которой могла бы оказаться Ксюша из-за меня. Если бы ей не встретился Озимков.

– Простите.

Девушка снова извиняется, как будто почувствовав мое состояние.

– Ничего…

Отвечаю ей, и в параллель моим словам воздух прорезает оглушающий скрипучий свист тормозных колодок и свистящий звук резины об асфальт.

Секунды. Мне хватает лишь короткого мига для того, чтобы обернуться и увидеть несущийся прямо на нас черный джип.

Черт! Черт! Черт! И время словно замирает.

Я успеваю мельком зацепиться взглядом за личико дочки, которая огромными глазами, с застывшим в них страхом, смотрит на меня…

А потом я смотрю в лицо девушки. Она белая, как снег. Прижимает к себе сына. С ужасом в глазах смотрит на меня. Неподвижно застывает на месте. Ребенок слишком мал, для того чтобы понять, что он находится на волоске от смерти.

Я громко сглатываю…. И звуки снова оживают.

Визг тормозов совсем рядом. В короткий миг я оказываюсь рядом с девушкой. Схатив ее в охапку вместе с ребенком, отскакиваю в сторону, но…. не успеваю.

Меня цепляет.

Крик, который раздается прямо у моего уха, бьет по барабанным перепонкам. А разрывающая все внутренности боль моментально глушит сознание. Выбивает меня из реальности, погружая в нескончаемый океан боли.