Глава 25

Мужчина жадно меня рассматривает, а на меня нападает какой-то ступор. Я таращусь в ответ и не могу выдавить из себя ни слова.

Как же неловко. Раньше так не было. Я всегда чувствовала себя рядом с ним свободно и уютно и могла говорить часами. А сейчас, спустя целую жизнь, мы стоим напротив друг друга, словно абсолютно чужие люди, и я не могу вымолвить ни слова.

— Здравствуй, Александр. Проходи, — наконец, оцепенение отпускает меня. И я, отступив немного в сторону, освобождаю проход, чтобы пропустить мужчину в квартиру.

— Это тебе, — мне кажется, Александр и сам немного смущён. Он протягивает мне скромный, но такой милый букетик. Принимаю цветы, — руку прошивает непонятный импульс, от соприкосновения с его пальцами. Я вздрагиваю и тихо благодарю:

— Спасибо. Раздевайся и проходи в зал, — подаю гостю тапочки, и, прислонившись к стене, наблюдаю, как он снимает пальто и вешает его на вешалку.

Александр суёт ноги в тапки, приглаживает рукой волосы и идёт в комнату. А я, положив букетик на журнальный столик, топаю на кухню, чтобы набрать воды в вазочку и поставить цветы.

Разговор начинаю с банального:

— Чай, кофе? — спрашиваю, пытаясь хоть как-то скрыть растерянность.

Если быть до конца честной, я не ждала его и не была готова к встрече. Я вообще не думала, что мы когда-нибудь с ним увидимся.

Даже узнав правду, по какой причине от него перестали приходить письма, и почему так нелепо, всё закончилось, у меня не возникло желание встретиться.

Слишком больно мне тогда было, слишком много слёз пролито. В конце концов, наша первая влюблённость прошла, оставшись в детстве. Я не хотела бередить старые раны: ни себе, ни ему.

Да, я понимала, что в этой ситуации Сашка такая же жертва, как и я.

Но какой смысл сейчас говорить об этом.

Столько лет прошло, стоит ли ворошить прошлое. Александру, должно быть, очень больно было узнать, что он жил всё время во лжи.

Я настолько ушла в свои мысли, что невольно вздрагиваю, когда слышу ответ на свой вопрос.

— Чай, пожалуйста, если можно, — просит Александр.

Я иду и ставлю чайник, несу в зал остатки сладкого пирога, вазочку с конфетами и печеньем. Ставлю корзинку с фруктами, тарелочку с сыром. Завариваю чай.

— Александр, ты сейчас чай с молоком пьёшь или чёрный? — спрашиваю мужчину.

Раньше Сашка любил чай с молоком, но вкусы-то меняются.

— Если есть молоко, то можно с молоком, — его голос, мне кажется, грустным.

Возможно, это оттого, что мой вопрос его задел. Когда-то мы знали привычки и вкусы друг друга наизусть. Да особо и запоминать не приходилось, так как во многом мы совпадали. Нам нравилась одни и те же фильмы, и книги, увлекала одна и та же музыка, и даже в еде мы были одинаково неприхотливы и всеядны.

«Не нагнетай, Вася. Любишь ты преувеличивать. Если ему и грустно, то только потому, что причина для встречи совсем не располагает к веселью».

Я наливаю чай в большие бокалы и несу в зал. Слегка притормаживаю, когда вижу, что Сашка стоит перед шкафом и смотрит на нашу с Максимом фотографию.

Эта одна из моих самых любимых. В тот день мы с Максом были в гостях у его одноклассника Кости Малыгина. Максим предложил прокатиться на мотоцикле, и я согласилась.

Мы ехали неторопливо по деревенской улочке, а когда выбрались на окраину, то помчались быстрее.

Это было так чудесно. Мотоцикл мягко катил по просёлочной дороге, тёплый ветер трепал волосы, одуряющее пахло свежескошенной травой и земляникой. Крепкие мужские руки, увитые жгутами вен, надёжно держали меня в своих объятиях, я прижималась к груди своего парня и таяла от счастья. А Максим шептал мне на ушко, о том, как он вечером вознаградит меня за храбрость. Молодые, счастливые, влюблённые…

— Вы были очень красивой парой, прими мои соболезнования, — тихо произнёс Александр, — ты была с ним счастлива?

— Очень, — коротко ответила я, а потом добавила, — присаживайся. Давай будем пить чай. Угощайся.

Мы пьём чай и молча, поглядываем друг на друга. Я не знаю, стоит ли ему говорить, что я в какой-то мере в курсе его личной жизни. И о причине его прихода догадываюсь, так как заметила, что он принёс с собой пакет, который поставил на пол у дивана. Я предполагаю, что в этом пакете, наши с ним письма.

Значит, Сашка нашёл-таки эту злосчастную коробку, что хранила осколки наших сердец и нашей первой любви, и моя помощь ему в этом не понадобилась.

Но, возможно, нужна в другом: начать этот нелёгкий для нас обоих разговор. Неловкое молчание несколько затянулось, и я, вздохнув, спросила: — Что привело тебя в мой дом, Саша?

Он отставил бокал, посмотрел мне в лицо и как-то совершенно по-детски, беззащитно улыбнулся и произнёс: — В первую очередь, наверное, желание извиниться.

— За что, Саша? — моё недоумение было вполне искренним.

— Я думал о тебе плохо. Считал, что ты меня предала, обманула…

Я хмыкнула: — Можешь не извиняться. Я думала о тебе то же самое. Так что мы квиты.

— Василиса…

Он замялся, и я, понимая, что мужчина не знает, как продолжить рассказ, снова спросила: — И что же изменило твоё мнение?

Он помолчал немного, а потом, видимо, определившись, с чего начать, заговорил: — Три месяца назад умерла моя жена Лариса.

Я, опустив глаза, промолчала. Выражать соболезнование в связи со смертью этой стервы у меня никакого желания не было. Из моей памяти ещё не стёрлись её полные злобы слова, да и синяки ещё не полностью сошли с тела.

— А несколько дней назад с антресолей, куда я уже лет десять не заглядывал, каким-то непонятным образом выпала коробка, и её содержимое вывалилось наружу. Старые пожелтевшие конверты. Я вначале подумал, что Лариса хранила мои к ней письма, но когда начал их собирать, то обнаружил, что это не так. Это были наши с тобой письма, те, что я когда-то писал тебе, а ты писала мне. Вот только доставлены они, адресатам не были, а осели в доме моей жены, — он рассказывает, а перед моим внутренним взором мелькают картинки.

Вот Сашка идёт мимо шкафа, в его руке кружка с кофе. Я не вижу, что внутри, но почему-то уверена, что там именно кофе. Дверца шкафчика, что наверху, распахивается, и прямо перед его носом падает большая обувная коробка. Крышка отскакивает, и письма веером рассыпаются по полу. Мужчина недоумённо смотрит наверх, потом, отпив глоток, ставит кружку на стол и наклоняется над рассыпавшимися письмами. Собирает их до тех пор, пока в руки ему не попадает фото. Я вижу свою фотографию. Испорченную фотографию. Я помню, как наряжалась в тот день, как наводила красоту, крутила завлекалочки, рисовала стрелки, как улыбалась в объектив. Я хотела, чтобы Сашка глаз не мог оторвать от моего лица, а он его увидел вот в таком виде. На фото у меня выколоты глаза, выросли борода и рога, я сама себя с трудом узнала. Но Сашка, по всей видимости, понимает, кто перед ним. Он проводит пальцем по снимку, потом поднимает письма и начинает их перебирать. Садится на пол, вскрывает конверт, читает. Бережно складывает письмо и снова перебирает письма, некоторые из них довольно потрёпанные, видно, что их перечитывали, и не раз. На лице у мужчины растерянность сменяется изумлением, потом его лицо вспыхивает пониманием, он стонет. Потом сгребает письма и уносит на диван. Допивает свой кофе и одно за другим читает письма. Лицо у него при этом грустное…

— Когда мы учились в школе, Лара жила в вашем доме. Людмила Владимировна — её мама, работала почтальоном, а Лариса часто помогала матери, — голос Александра возвращает меня обратно в действительность, мужчина берёт бокал и допивает то, что в нём оставалось.

— Ещё чаю, — спрашиваю я.

— Спасибо, не откажусь, — и он протягивает мне опустевший бокал.

Я встала, потрогала остывший чайник и снова подключила его.

— Да, я помню тётю Люду, и дочку её тоже помню. Правда, мы с ней не общались, — говорю, чтобы поддержать разговор. А потом зачем-то произношу, с какой-то претензией в голосе, — похоже, эта девчонка была в тебя влюблена.

Что это? Я ревную?

Я же понимаю, что Сашка не был виноват в том, что одна ненормальная влюбилась в него. Не может же он отвечать за тех, кто в него влюблялся. Да в него половина наших девчонок из класса влюблена была, а он, тем не менее выбрал меня.

— Да, ты права. Как оказалось, Лариса была в меня влюблена со школы, — Сашка посмотрел на меня виноватым взглядом, — она стала перехватывать наши письма. А потом она стала сама писать мне, а я, дурак, ей ответил. Я так хотел знать, что с тобой, Вась. Хотел знать, что происходит, почему ты не отвечаешь. Если бы я только мог знать… — мужчина расстроено крутит головой, — Лара писала мне, что редко тебя видит, и ты, по всей видимости, готовишься к экзаменам. А потом вдруг сообщила, что у тебя появился парень, и что ты стала встречаться с Кузнецовым…

— Я никогда не встречалась с Володей, а экзамены сдала просто чудом каким-то. Потому что, ни о чём думать не могла. Только о том, почему ты не отвечаешь. Я написала тебе, наверное, сотни две писем и ни на одно не получила ответа… — тихо говорю я.

— Двести девятнадцать…

— Что?

— Писем было двести девятнадцать, и я писал. Я писал так часто, как мог… Хоть меня и хорошо приняли в новой школе, сближаться ни с кем не хотел. Я скучал по нашему классу. А потом перестал писать, навязываться, когда у тебя появился парень, я не хотел — Сашка вздохнул, — прости, что поверил ей…

Хмыкнула: — Я, — тогда тоже думала, что ты увлёкся кем-то в своей новой школе, и поэтому не пишешь. Злилась на тебя, за то, что ты сам не сообщил об этом. Считала трусом. Не верили мы друг в друга и поэтому позволили убить наше чувство. Вот сейчас думаю, что мне мешало сесть на автобус, приехать к тебе и в глаза спросить, что происходит. Наверное, глупая гордость и нежелание навязываться?

— А я приезжал. Приезжал на весенних каникулах, вот только никого из нашего класса увидеть не получилось… А твоя мама сказала только, что у тебя всё хорошо и что тебя нет в городе…

— Так, мы уезжали всем классом. Татьяна Михайловна вначале провела опрос, куда мы планируем поступать, на какие специальности, а потом организовала для нас поездку на день открытых дверей в вузах, в общем, профориентацию для нас проводили. Но мы только на три дня уезжали… Жаль, что я не знала, о том, что ты приезжал. А мама, — я горько вздохнула, — мама мне ничего не сказала.

— Да, о том, что вы всем классом уехали, я уже потом узнал. Встретил историчку нашу, вот она и сказала. Но я не мог остаться, денег на гостиницу у меня не было, а к отцу мне нельзя было. Если бы мама узнала, то не простила бы. Ей тяжело дался развод, — Александр вздыхает, и взгляд туманится грустью, — мама сильно заболела, и я не мог их с сестрой бросить. Мне пришлось поступать там, и подрабатывать вечерами. Да и смысла сюда возвращаться не видел, я же считал, что у тебя всё хорошо и без меня. А Лариса, окончив школу, поступила в тот же институт, где я учился. Как-то привезла мне фотографии, где ты с ребятами стоишь в обнимку.

Я пожала плечами: ну что я могла на то сказать? Что не судьба нам была быть вместе? А он грустно продолжил:

— Я видел тебя в тот день, когда ты выходила замуж. Ты была очень красива, просто светилась вся от счастья, и он на тебя так глядел, с такой любовью…

Я смотрела на сидящего передо мной мужчину, и светлая, лёгкая грусть была на моём сердце. Саша был по-прежнему красив, только его красота стала жёстче, матёристей, что ли. Он окреп, раздался в плечах, в нём чувствовалась сила, надёжность. Помолчав немного, я спросила: — А ты? Ты был счастлив?

— Трудно сказать. Лариса была неплохой женой, и я по-своему любил её. И первое время мы жили довольно неплохо. Всё изменилось, когда Людмила Владимировна заболела. Забрать к себе мы её не могли, у нас тогда было съёмное жильё, а за ней был нужен уход, и мы переехали сюда. Я случайно увидел тебя на третий день по приезде, ты шла с дочкой, и меня даже не заметила, а я окликать не стал. Но видимо, эта встреча даром не прошла: Лара разбудила меня ночью, кричала, что я её замучил своей нелюбовью, что готова тебя убить. Я спросонья и не понял сразу, причём здесь ты. Оказалось, я звал тебя во сне. Лара тогда была на пятом месяце, и так-то у неё нервы из-за матери были не в порядке, а тут ещё и гормоны шалили. Начались каждый день скандалы. Я объяснял Ларе, что у тебя своя семья, и тебе до меня нет никакого дела. Что ты да не знаешь, что я в городе, и мы не видимся. Что у нас ничего с тобой быть не может. Говорил, что люблю её. Но она, как с цепи сорвалась, тогда я пригрозил, что уйду, если не прекратит скандалить. Хлопнул дверью и уехал на работу, там в кабинете и ночевал. А у неё в эту ночь выкидыш случился. Потом всё одно к одному, вначале её мама умерла, потом моя. Сестрёнка к тому времени уже в институте училась, самостоятельная уже.

Александр вздохнул, помолчал немного, затем продолжил:

— А у нас ребёнком больше не получалось, сколько мы по врачам не ходили. Лара проклинала тебя, меня, всех. Жить с ней было невмоготу и уйти нельзя. Как её бросишь, одна работа и спасала. Домой идти не хотелось. Жили мы с ней в последнее время, как плохие соседи, Ларка с ума потихоньку сходила, вбила себе в голову, что у меня есть любовница. На антидепрессанты подсела. А три месяца назад после очередного скандала, наглоталась таблеток. Я домой в тот день поздно вернулся…

Я слушала его печальную историю и понимала, что, разбив нашу любовь и украв наше счастье, Ларка счастливой стать не смогла.

Недаром говорят: «на чужом несчастье счастья не построишь». Не стоило оно того. Не зациклилась бы она на Сашке, может, и встретила своего мужчину, родила бы ему детей и была счастлива.

Хотя, как я могу знать, может, Сашка и был её единственной и настоящей любовью. Любовь же и такая бывает.

И мне стало жалко её — эту запутавшуюся девчонку, которая и свою жизнь, и жизнь любимого мужчины превратила в ад.

Александр достал из пакета стопку писем и положил на край стола: — Ты можешь их не читать, но мне захотелось, чтобы они наконец-то дошли до адресата. Спасибо, что выслушала. А я пойду, пожалуй…

— Тебе спасибо, что пришёл и рассказал мне всё, — пробормотала я. Говорить больше было не о чём, да и не хотелось.

Я проводила гостя до дверей и вернулась в зал. Покрутив в руках пачку писем, убрала их в ящик комода. Может быть, когда-нибудь я их и прочту. Но не сегодня, это точно…

Димка появился в дверях и постучал костяшками пальцев о косяк.

— Коробку ты с антресолей скинул? — спросила его я.

— Угу, а что не надо было? — парнишка смотрел на меня невинным бесхитростным взором.

Я усмехнулась. Рано или поздно Сашка и сам бы нашёл эти письма. Так, какая разница, помог ему в этом Димка или нет.

В прихожей открылась дверь, и послышались голоса Алины и Вадима.

— Мамуля, мы вернулись. Кушать хочется очень, — розовощёкая, с блестящими оживлёнными глазами дочка, заскочила в зал.

— Там плов в холодильнике, иди, разогревай, корми своего жениха, — пробурчала я, — а я поеду к Вале, съезжу. Надо договориться о поездке. Совсем забыла вам сказать: мы первого едем за город, у меня для всех вас сюрприз…

Вот только к Вале я сразу не поехала, мне нужно было побыть одной. И я просто гуляла по заснеженным улицам и думала.