Глава 18. Рыбацк

Рыбацк был из тех городков, в которых самым большим происшествием была драка между дворниками. Маленькие аккуратные дома, мощёная камнем единственная широкая улица, белоснежный храм Пресветлой Матери с высокой колокольней – слишком большой для такого городишки. Подворье храма выходит прямо на пристань: прибывающие по реке первым делом встречаются с величественным зданием и, знамо дело, обманываются. Нет здесь более ничего столь выдающегося. От храма идет торговый ряд: здесь лавка часовщика, тканевый ряд, сапожная мастерская и даже посудный магазинчик со стеклянной витриной. Тут же и пожарная каланча высотой аккурат вровень с колокольней. За ней широкие деревянные ворота, выкрашенные в красный цвет: для пожарной службы.

Прямо напротив колокольни – местный театр с большой вывеской. Ни в одном другом городе я не встречала такой символичности: храм богини соперничал за людские сердца с храмом искусства. Вообще театр меня очень удивил: Даньск – город большой, но там такого чуда не было. Театр должен быть в Аранске, там, говорят, даже опера есть, которую очень жалует государь.

Главная улица тянется параллельно реке. На берегу куча рыбаков, везде сушатся рыбацкие лодки и сети. Возле театра на широкой круглой площади дежурят несколько извозчиков. Дамир забрасывает наши саквояжи в первую пролётку, сам запрыгивает внутрь и командует:

– В гостиницу Урла, любезный.

– Интересное название, – пробормотала я. – Непонятное. Как будто журавль курлычет.

Дамир хохотнул.

– Это по названию села, где хозяин родился. Но про журавля ты здорово сказал. Надо будет предложить Латифе обновить вывеску.

Я, не обращая внимания на его слова, вертела головой по сторонам: городок мне чрезвычайно нравился. Чистенький такой, дома красивые, деревья всякие растут – липы, ёлки голубые. Вон, даже портретная мастерская имеется, а напротив неё булочная. А запахи оттуда такие, что рот мгновенно наполняется слюнями и живот напоминает, что завтрак был ранним утром на почтовой станции.

– Притомози у пекарни, – машет рукой кнес Ольхов.

Завидев остановившуюся пролётку, из дверей булочной высунулся вихрастый мальчишка с подносом всякой снеди. Дамир, свесившись, цапнул с лотка несколько булок и кинул парнишке мелочь. Крендели, посыпанные сахаром, были ещё тёплые, с хрустящей корочкой и невероятно вкусные. Говорят, что голод лучшая приправа, но эта выпечка хороша сама по себе. Пока я жевала один, мой хозяин умял три штуки.

Пролётка свернула к реке на уже узкую улочку и почти сразу остановилась перед невысоким длинным домом с покатой коричневой крышей, на вывеске которой было крупными буквами написано «УРЛА». Понимай как хочешь – гостиница это, или поместье, или ещё что! Возле крыльца буйной оранжевой волной на стену плеснулись какие-то мелкие цветочки. В целом выглядела гостиница очень мило и культурно.

Внутри тоже было чисто: столы в широком зале накрыты белоснежными скатертями, поверх которых ещё и чёрные лежат. Две скатерти – это уже высший класс! Так только в самых лучших ресторанах столицы делают. За столами сидели мужчины в роскошных костюмах и нарядные дамы. Свободных столиков было только два. Стройные юноши в длинных фартуках – на первый взгляд одинаковые, словно на подбор – ловко скользили по залу, разнося фарфоровые супницы, серебряные блюда с птицей и вытянутые бутылки. Подозрительный какой-то городок – слишком чистый, слишком богатый. И театр у них, и собор, и рестораны такого уровня.

Нам навстречу степенно вышла женщина: крупная, румяная, с толстой светлой косой, переброшенной на могучую грудь, в пышном платье по галлийской моде. На шее жемчужные бусы, в ушах крупные серьги, а белые руки без всяких украшений, даже без простенького колечка. Похоже, что хозяйка, но такая, которая при нужде и тряпку в руки возьмёт, и стряпать к плите встанет. При виде нас у хозяйки на лице расплылась широкая улыбка, появились ямочки на круглых щеках:

– Дар! – радостно вскрикнула она, раскидывая руки. – Вот уж кого не ждала!

Дамир с готовностью обнял женщину и крепко поцеловал в губы, нисколько не смущаясь ни общества, ни меня. Рядом с ним хозяйка выглядела не такой уж и крупной, скорее – ему под стать. Они вообще были похожи, как брат и сестра, но поцелуй был совсем не родственным. Меня обуяла злость, но кто я, чтобы ревновать? Ах да! Я его наречённая супруга!

– Мне как всегда две комнаты, Латифа, – наконец, прекратил лобызать свою полюбовницу кнес Ольхов. – Мои любимые свободны? Много вообще народу?

– Ты же знаешь, Дар… Дамир Всеславович, у нас всегда постояльцы есть, – пожала круглыми плечами женщина. – Но твои покои я сдаю, только когда уж совсем горячая пора. Ты никак мальчика нового себе нашёл? Хорошенький какой!

Я почувствовала, что у меня начали пылать щёки и уши. Последняя женщина, заявившая, что я хорошенький, неоднократно пыталась зажать меня в коридоре и потрогать ниже пояса. Бедные мужчины, оказывается, им тоже может быть нелегко!

– Стёпа не мальчик, Стёпа секретарь, – строго сказал кнес Ольхов. – Между прочим, куда расторопнее Талли. Не смотри, что он ещё юн, у него большое будущее.

Женщина смерила меня заинтересованно-хищным взглядом, от которого я поёжилась. Вот, значит, какие Дамиру нравятся: сильные, уверенные в себе, зрелые. Куда до них бедной скромнице Стефе?

Нас усадили за дальний столик у окна, отгороженный от основного зала кадкой с большим разлапистым цветком, тут же принесли и жаркое, и хлеб, и мясо с каким-то мудрёным соусом, и хрустальные бокалы, в которые красивый молодой человек в красном фартуке налил рубинового вина. Я пить не стала, попросив воды: последний раз меня так с вина развезло, что я наговорила чужому мужчине много лишнего. Зато к еде претензий не было, всё было просто великолепно. Периодически к нам подплывала Латифа, интересуясь, не нужно ли нам чего-либо. Я не сомневалась, что Дамиру нужно: уж очень ласково он на неё поглядывал. Меня это бесило, но виду я не подавала.

А вообще, что за несправедливость: я, значит, должна блюсти невинность в ожидании, когда его высочество изволит нагуляться и решит связать себя узами брака, а он направо и налево… как мартовский кот шляется. Меня в монастырь, а он путешествует? Решительно я схватила бокал, надеясь запить свое негодование.

– Стёпа, если ты напьёшься, я не буду снова сидеть у твоей постели, – наклонившись, вполголоса сказал Дамир.

– Не сомневаюсь в этом, – ехидно ответила я. – Вас будут ждать в другой постели.

Серые глаза мужчины вдруг потемнели, зрачки расширились.

– Ты же меня не ждёшь, – еле слышно прошептал он. – Только позови.

– А что, вам срочно надо написать пару писем невесте или её отцу? – не удержалась я. – Соскучились по лорду Браенгу?

– Упаси богиня! – отпрянул от меня Дамир. – Только невесты мне и не хватало!

Во внезапной тишине это получилось очень громко. Люди начали оборачиваться на нас. Латифа нахмурилась, сверля своего «сердечного друга» взглядом, не обещавшим ничего хорошего.

– Так, я мыться и спать, – поднялся кнес, тяжело поглядев на меня. – Тут отличная мыльня. Не желаешь присоединиться?

– В спальне или мыльне? – приподняла брови я. – Благодарю за любезное приглашение, но нет. Я ещё по окрестностям прогуляюсь, пока светло.

– Редакция газеты за театром, – ухмыльнулся Дамир. – Но она уже закрыта. Полицейский участок вниз по Крестовой улице. Женская тюрьма – красное здание в конце Большой Торговищной. Борделя в Рыбацке нет. Богадельня, кстати, имеется, но я не помню, где она.

– Благодарствую, Дамир Всеславович, – издевательски поклонилась я. – Непременно пробегусь по злачным местам.

Даже каблуками прищёлкнула.

Женская тюрьма – это очень-очень интересно. Но в первую очередь мне нужна цирюльня. Волосы отрасли, стали виться – и так-то лицо у меня тонкое, а с волосами я вообще за парня даже в полутьме не сойду.

Сначала я спустилась к реке: напротив гостиницы набережная была чистая, с липовой аллеей, дорожками и белыми лавочками. Рыбацких лодок здесь не было. Внезапно вспомнила название реки: Волок. То ли оттого, что летом здесь довольно мелко, и суда да плоты с лесопилок люди волокли на канатах, то ли волов здесь пасут – не знаю. Из учебников помню только, что здесь, по Волоку, хлеб в столицу везут. И рыба тут отменная ловится, что к государеву столу поставляется: осётр, калуга и белорыбица. С липовой аллеи прекрасно виднелась колокольня собора; словно для меня вдруг раздался и густой колокольный звон. Я насчитала восемь ударов. Какая мне цирюльня? Закрыто всё давно.

И всё же я пошла вдоль реки, надеясь дойти до самого собора и там уже повернуть на торговую площадь. По липовой аллее прогуливались дамы в лёгких летних платьях и с кружевными зонтиками, которые в это время суток были совершенно излишни, но смотрелись очень изящно. На несколько минут я даже присела на лавочку, понимая, что хочу так же: надеть лёгкую юбку, блузку с кисеёй, соломенную шляпку и непременно туфельки на каблуках и прогуляться с красивым мужчиной вдоль чугунной ограды, которая окружает этот чудесный парк. Здесь даже есть фонтан, вокруг которого носятся детишки в белых кружевных платьишках и кудрявые собачонки, стриженные под львов. Я хочу быть женщиной.

Но выбора у меня нет, и, поправляя мужскую шляпу, в которой вечером я, безусловно, выгляжу глупо, я со вздохом отправляюсь дальше к торговым рядам. Мужскую цирюльню с броской надписью «Стрижём и бреем» я углядела во время поездки в гостиницу. Как ни странно, она ещё работала, и меня довольно быстро подстригли по последней моде. Предлагали заодно и зубы вылечить, но я ещё не совсем обнищала, чтобы лечить зубы у цирюльников, когда есть маги. И вообще, с улыбкой у меня всё в порядке.

Центр города я обошла за час и в «Урлу» вернулась, когда уже смеркалось. Комнату мне предоставили небольшую, но уютную: кровать, стол, шкаф. А больше мне ничего и не нужно. Из окна виден парк и кусочек реки. А за стеной раздаются весьма недвусмысленные охи, стоны и поскрипывания кровати. Конечно, я понятия не имею, Дамир ли там, но сердце подсказывает: он. И вроде бы он мне ничего не должен, хранить верность жене, которая ещё и не жена вовсе, бессмысленно, да и сама я ему отказала, вот только от этого совсем не легче. Я вгляделась в зеркало, висевшее на стене: оттуда на меня смотрело вполне мальчишечье лицо, обрамлённое короткими волосами: длинный нос, чуть раскосые глаза, густые брови, которых давно уже не касались щипчики, пятнами загорелые скулы… только губы, наверное, похожи на женские формой. Но сейчас они обветренные, шелушащиеся и совсем не красивые. Я могла бы быть куда привлекательнее: чуточку подвести глаза, придать форму бровям, позаботится о коже. Вот только это было мне сейчас недоступно, как платья, и перчатки, и тонкие чулки, и шёлковое бельё.

Во что ты ввязалась, Стефа? И для чего вдруг тебе захотелось носить чулки и бельё? Не влюбилась ли ты в собственного мужа, который сейчас за стенкой предается похоти и разврату с хозяйкой гостиницы? Я упала на кровать, уткнулась в подушку и горько расплакалась.