Глава 38. Козёл в огороде

Твою мать, как женщины в этом ходят? Нет, монашки понятно – они сами приняли решение страдать. Не знаю, зачем, мазохистки, скорее всего. Нравится им так жить: по славской жаре в чёрных балахонах. Слово "монастырь" навевает на меня смутную тоску. Из книг, которых я, к слову, не читал последние десять лет, я помню страшное слово "аскеза", сиречь отказ от всех радостей плоти вроде удобной обуви, вкусной еды и мягкой постели.

В последнее время мне вообще было не до книжек, даже свои любимые медицинские трактаты и травники забросил. Мало того, что супруга беременная, дак ещё и Дар меня огорошил известием, что в Степи кто-то занялся выращиванием дрянной травы соны. Нет, вообще-то эта хрень полезная. Я ее часто использую в составе травяных отваров. Она боль снимает и облегчает течение болезни. Особенно роженицам рекомендовано, траву эту любая повитуха знает. С рожениц мысли плавно перетекают на любимую супругу, и, вместо того, чтобы изучать бумаги, я минут пять вспоминаю, что Вики маленькая врунья. Думала скрыть от меня беременность! И как она ухитрилась только меня обмануть? Впрочем, это как раз не сложно. Наши любовные игры в последнее время крайне разнообразны, я вообще ничего не соображаю, когда она, краснея и опуская ресницы, соглашается попробовать что-то новое. Мысли о жене и о её уступчивости вызвали вполне предсказуемую реакцию тела. Хорошо, что я не в узких штанах. Оказывается, у этого балахона и плюсы имеются. Чтобы отвлечься, я зажигаю маг-светильник и вчитываюсь в прыгающие перед глазами буквы.

Ольгэ, я Ольгэ. Узнает кто в Степи – позора не оберёшься. Зуб даю, буду не Аяз-Кимак, а Аяз-Ольгэ. На всю жизнь. Тогда я точно переберусь в Славию, построю себе новую клинику и на родину не вернусь лет сто.

Карету шатает, отчего глаза у меня закрываются сами собой. Плевать, разберусь на месте. Запомнил, как меня зовут и ладно.

– Сестра, эй, сестра, – аккуратно трогает меня за плечо кучер. – Приехали.

Я подрываюсь от неожиданности – точно, приехали!

– Благодарю, – шепчу я тоненьким голоском как оборотень из сказки, которую Вики рассказывает на ночь дочке. – Я немного задремала.

– Вам подсобить? – мне мерещится, как этот немолодой мужчина тянет ко мне руки с недобрыми целями, и я спешно собираю бумаги.

– Я сама, благодарю.

Пока спускался, чуть не запутался в подоле. Твою мать, это сложнее, чем танец с кнутом! Тут надо изящнее, ловчее, ногами перебирать быстрее.

Подхватив дамский саквояж со сменой белья, я, наконец, вываливаюсь из кареты и начинаю долбиться в деревянную калитку монастыря, попутно оглядывая толстые стены. Хорошие стены, щербатые. Легко по ним забраться или спуститься. Осаду этому монастырю нипочём не выдержать – тут пары человек хватит, чтобы проникнуть внутрь и открыть ворота. А десяток степняков и вовсе ночью перережет всех.

Толстая монахиня отворила калитку, недовольно бубня что-то себе под нос. Я понял по её виду две вещи: во-первых, я не буду самой страшной женщиной в этом монастыре, а во-вторых, с едой здесь проблем нет. Мне навстречу уже спешила дамочка помоложе. Видимо, местное начальство – и одежда выглядела как-то изящнее, и держится уверенно, и платок на голове не чисто белый, как у всех послушниц, а с алой каймой. Лицо монашки мне кажется знакомым, но я не в том положении, чтобы пристально её рассматривать. С виду женщина как женщина: два круглых голубых глаза и вздёрнутый нос. Вики красивее. Я спешно роюсь в саквояже и извлекаю помятые бумаги – всё официально, даже не думайте.

– Сестра Ольгэ? – удивлённо таращит глаза монашка.

– Госпожа Ольгэ, – поправляю её я. – Я здесь не с духовными делами, а с проверкой.

В глазах женщины мелькает злость, но голос по-прежнему ласков.

– Я просто удивляюсь, в вас явно степная кровь, а имя славское! Называйте меня сестра Миллисента.

Может быть, у меня неважная память на лица (хотя нет, не жалуюсь), но имена я помню очень хорошо. Да, эта "вдовушка" мне знакома. Она когда-то грабила дилижанс и хотела мою Вики своим подельникам отдать. Значит, её не отправили на рудники. Что ж, тем хуже для неё.

– Мать родила меня от степняка, – ровно поясняю я, стараясь не жмуриться. – Кто отец, я и не знала никогда. У вас, кстати, имя и вовсе не славское, если уж мы заговорили про имена.

– Да, я галлийка, – легко согласилась монашка. – Впрочем, я заболталась, а вы, наверное, голодны. Сейчас вечерняя трапеза, разделите её с нами?

– Разумеется. А настоятельницу можно будет увидеть?

– Госпожа Иванна болеет, но утром она обычно в хорошем настроении. Завтра утром и увидите.

Я просеменил за Миллисентой в гостевую келью, где мне было предложено умыться с дороги и оставить свои вещи. Ходить в юбке страх как неудобно, но с другой стороны, походка явно не мужская. Оставил саквояж на столе – его явно проинспектируют в моё отсутствие – осмотрел своё временное жильё: вряд ли я ночью буду спать. Ничего странного, комната как комната: кровать, стол, табурет, ночная ваза. В шатрах и поменьше мебели бывает. Главное, чисто.

Ужин, или как его здесь называют, трапеза, тоже не разочаровал. Мяса в миске немного, но овощи вкусные, бульон крепкий, хлеб свежий. Разумеется, не как дома, но получше стряпни моей нанэ. Порадовало то, что усадили меня за общий стол – длинный, едва ли не на сотню человек. Женщин здесь много и старых, и молодых. В косынках с красным кантом всего трое, считая Миллисенту. Остальные в белых. Встречаются и хорошенькие мордашки. Интересно, что они тут забыли? Место настоятельницы, или Матери по-местному, пустует. Дар, впрочем, говорил, что тут дело нечисто. Вот и проверю.

– Госпожа Ольгэ, что вы думаете о нашей трапезе? – подошла ко мне Миллисента. – Достаточно ли сытно? Вкусно ли?

– Хлеб хороший, – подумав, отвечаю я. – Да и в целом всё нормально.

– Прошу тогда в баню.

От неожиданности я едва не вздрагиваю. Нет, я не против бани, но моя тонкая душевная организация может быть насмерть раздавлена рыхлыми телами престарелых служительниц Великой Матери. К тому же мужчина в женской бане как-то неправильно. Тем более здесь. Сожрут ведь.

– Знаете, сестра, я сначала совершу молитвы. А потом уже баня.

– Хорошо, – легко согласилась монашка. – Я вам покажу, где молельня.

Не так уж тут и запутанно. Вот коридор, вот кельи. Баня в пристройке. На первом этаже столовая и кухня. Молельня, где меня оставили одного, сто раз уточнив, найду ли я дорогу обратно самостоятельно, в отдельном здании, соединённом с жилыми помещениями небольшой галереей.

В Степи не принято поклоняться женщине, разве что Шабаки – Звёздной кобылице. А она и не женщина вовсе, а натурально лошадь, породившая от бога Ухтура степной народ. Звучит странно, а с точки зрения врача ещё и нелепо. Вообще-то мы не сношаемся с лошадьми. Мы на них ездим. Солнцеликий Бог жил, разумеется, на небе, скакал на лошади по звездам, а жёнами у него были Зной, Дождь, Стужа и Пробуждение. Легенда гласит, что Ухтур свою кобылу любил значительно больше четырёх жён, и однажды она обратилась прекрасной женщиной и ответила на его любовь. Разумеется, бог не стал медлить и красавицу тут же оприходовал. У него уже было множество детей, которые на небе не помещались и оттого жили на земле. От кобылицы же (легенда стыдливо умалчивает, в каком облике она рожала) появился на свет великий вождь, который и стал главным в Степи.

Получается, я потомок лошади, ведь не бывало в Степи, чтобы новым ханом стал чужак. Обычно у хана два-три сына и полсотни внуков – всегда есть из кого выбрать. Впрочем, у моего происхождения есть несомненные плюсы: у вождей (я имею в виду настоящих, выдающихся вождей) обычно имеется своя Звёздная кобылица. У прадеда она была где-то далеко, у отца моего и сейчас имеется, причём тоже принадлежит другому, а я свою Шабаки украл, стреножил и никому не отдам.

Время тянулось медленно, паук на алтаре, украшенном садовыми цветами, аккуратно плёл свой узор. Наконец, я решил, что достаточно выждал, монашки заснули и можно идти искать эту самую лабораторию. Если на кого-то наткнусь – скажу, что заплутал. На втором этаже ловить нечего – разве что к настоятельнице заглянуть.

Впрочем, с настоятельницы я и начну. Она должна знать, где тут можно спрятать лабораторию. Хм, не уверен, что её порадует тот факт, что среди ночи к ней вломится мужчина. Зато я целитель, погляжу, что к чему. Тихо здесь – ни одна половица не скрипнет. Помню, у Викиного деда в доме даже ступеньки по-разному поют. Я предлагал починить, на меня руками замахали. Дескать, привыкли уже, идущего по скрипам узнаём. Логика мне подсказывает, что комната настоятельницы должна быть в самом конце коридора, и двери там – высокие и резные. Замков здесь нет – правильно, чего стесняться и скрывать в женском царстве?

Я осторожно приоткрываю дверь и по запаху лекарственных трав и старческого тела понимаю – угадал. Мирно спящей в постели женщине на вид лет восемьдесят. Беглое обследование показывает, что здоровье у неё железное. Не каждый юноша обладает столь крепким сердцем и прочими органами. Только, похоже, бабулю здесь чем-то травят: мозг работает плохо, кровь нечистая. И кормят скудно: сильно уж она худая. Понюхал склянки на столике возле кровати: всё понятно. Сона, родимая. Я её запах хорошо помню. Только здесь ещё что-то намешано. Тот, кто придумал этот дурман – гениален. Его бы талант – да в медицину!

Подошёл к спящей женщине, дотронулся до плеча – так и есть, одурманена. Ну, из состояния опьянения я людей выводить умею. Почки почистить, кровь разогнать – это для целителя моего уровня особого труда не составляет.

Старушка открывает глаза: тёмные, живые.

– Кто вы? – скорее удивлённо, чем испуганно спрашивает женщина. – Что вы вообще делаете в женском монастыре?

Настает моя очередь таращиться. Неужели мой маскарад настолько неубедителен?

– Меня зовут сестра Ольгэ, – уверенно отвечаю я.

– Серьёзно? – приподнимает брови бабуля. – А давно у нас мужчин в послушницы принимают?

– А что, очень заметно, да? – грустно спрашиваю я, радуясь, что она не устраивает скандал.

– Не очень, – утешает меня настоятельница. – У меня просто глаз намётан. Так что вы здесь ищете, Ольгэ? Мне, конечно, лестно принимать юношей в спальне, но я, кажется, уже старовата для любовных интриг. Кстати, почему я такая слабая?

– А какое сегодня число? – наугад спросил я.

– Понятия не имею, – пожала плечами женщина. – Мы не считаем здесь дни. Весна и весна.

– Сейчас начало лета, – заметил я. – Лето 3451 года.

– 3450-го, – поправила бабуля. – Года я ещё не путаю.

– 51-го, – заверил я её. – Вас тут давненько поят кое-какой дрянью, от которой вы забываете прошлый день. Я, видите ли, целитель и немного вас подлатал.

– А ну-ка помогите мне встать, – приказала старушка. – Я даже знаю, кто это всё затеял: сучка эта белобрысая. Так что ты здесь делаешь, целитель? Вряд ли ради меня пришёл?

– Вы так сразу мне верите? (3303c)

– Мальчик, мне девяносто два года. Я разбираюсь в людях. Ну и я немного маг, конечно. Делать ничего не умею, но правду от лжи отличу.

– И как вы к себе Миллисенту подпустили?

– Понятия не имею, – пробормотала настоятельница, делая неуверенные шаги. – Ну что встал столбом? Помоги старушке найти тапки, и пойдём арестовывать гадину!