Глава 30

Софья предлагала Филиппу и Виталине остаться у нее, но они выбрали себе домик. После ужина, когда все разошлись, Филипп взял Тему на руки, и они пошли в свой новый старый дом. Еще крепкую избу на высоком фундаменте из потемневших от времени бревен. За день дом протопился, но запах сырости все еще витал в воздухе. В комнатах царила печать ветхости и запустения. Новая мебель, кровать с ярким бирюзовым покрывалом, пеленальный столик и детская кроватка смотрелись странно на фоне разваливающихся скрипучих шкафов, покосившегося серванта с пыльным желтым хрусталем. Вытертый пол скрывали мягкие ковры. – Это ненадолго, родная, как только станет безопасно, вернемся в особняк. – Филипп уложил сына в кроватку, подкинул дров в пышущую жаром печь. Газа, как и воды, в деревне не было. Только печи и колодцы. Вита содрогалась от мысли о том, как она справится с младенцем без привычных благ цивилизации. С другой стороны, справлялись же матери веками. По сравнению с остальными их бедами это не проблема. Вита поежилась, снимая худи и джинсы. Где-то в сумках была ее пижама, Софья сказала, что упаковала ее перед отъездом, но сил искать не было. Вита скинула бюстгальтер и в одних трусиках залезла под одеяло в холодную, чужую – снова чужую – постель. Отодвинулась к стене, освобождая место Филиппу. – Фил, – позвала тихо, муж неторопливо раздевался в свете красноватого пламени, пробивавшегося через печную заслонку. – Люби меня, я соскучилась. – Я тоже, девочка. – Филипп стянул брюки вместе с боксерами и забрался под одеяло, притянул Виту к себе. – Я тоже соскучился. Он очень осторожно покрыл поцелуями царапины на ее коже и едва скользнул по раненой губе. – Ты все еще зовешь меня девочкой. – Вита обняла его за шею, чуть и приподнялась и сама поцеловала мужа, не обращая внимания на боль. – Да, и буду так называть, потому что ты моя сладкая, невинная девочка, маленькая моя, любимая. Нравится тебе или нет, но я не хочу, чтобы ты становилась Дьяволицей. Ты мой свет, ты меня из тьмы вытаскиваешь. Я не буду от тебя ничего скрывать, не отошлю никуда, но и в свою тьму не заберу, я слишком люблю тебя для этого. Филипп вдруг отстранился от Виты, вскочил с кровати, будто вспомнил что-то очень важное, бросился к пальто, небрежно перекинутому через спинку стула, вернулся в кровать, сжимая кулак. – Дай мне свою руку. Вита протянула левую, Филипп отрицательно покачала головой. Вита подала правую. Филипп взял ее ладонь, поцеловал каждый пальчик, разжал кулак. В темноте сверкнули бриллианты в кольцах. – Фи-и-и-л, я думала, они пропали во время нападения. – Обещай, что больше никогда их не снимешь. – С этими словами он надел кольца на ее безымянный пальчик. – Ты моя жена, мать моего сына, но и моя девочка, моя… Филипп склонился к Вите, откинул одеяло и поцеловал ложбинку между грудей. – Моя… Покрыл поцелуями полукружия. – Моя… Погладил напряженные соски и долго целовал живот, не торопясь спускаться к резинке трусиков, поглаживая кожу рядом, пока Вита не начала хрипло постанывать, выгибаясь в его руках, тогда он согнул ее ноги в коленях, стянул белье. Рывком пододвинул жену ближе, подложил подушку ей под ягодицы и закинул ее ноги себе на плечи, приникая так глубоко, что Вита протяжно застонала и закусила губы. Он двигался в ней неторопливо, целуя щиколотки и голени, то нагибаясь и проникая глубже, так что Вита начинала хрипло стонать, то чуть отстраняясь и давая ей возможность отдышаться. – Ты моя, моя девочка, моя сладкая, любимая девочка… Когда она начала судорожно сжиматься вокруг него, Филипп ускорился, вырвав у Виты приглушенный стон, и кончил, растворяясь в неге. Потом лежал рядом, зарываясь пальцами в ее волосы, пока Вита изучала губами его грудь, теребила язычком соски, очерчивала мышцы и ребра отросшими ногтями, стараясь избегать прикосновений к двум почти черным болезненным гематомам, оставшимся на месте, куда попали пули. Если бы не бронежилет и Костолом, быстро среагировавший и застреливший нападавших, он бы уже лежал в земле, а Вита оплакивала его, вместо того чтобы целовать жаркими сухими губами. – Откуда он у тебя? – Жена провела языком по узловатому шраму на боку. Девочка, ну почему сейчас, когда все так хорошо, ты бередишь плохое? Он провел пальцами по ее светлым волосам, жена смотрела ему в лицо, сложив руки у него на животе и уперев точеный подбородок в сцепленные ладони. – Его мне оставили те, кто убил Дашу. – Ты мне про нее не рассказывал, про свою первую любовь, только про Ингу. – Похоже, Вита не собиралась отступать. Не рассказывал, потому что слишком больно, потому что ты на нее так похожа, что я до смерти боюсь, что и тебя потеряю, не смогу защитить. – Ее убили у меня на глазах, я ничего не смог сделать, их было больше. Я тогда мелким дрыщом был, она самой красивой девочкой в школе. Никак не мог поверить, что она меня выбрала. – Филипп запнулся, он уже целую вечность ни с кем об этом не говорил. – Мы возвращались домой со школьной дискотеки, и на нас напали, подружка одного из пацанов, которые это сделали, завидовала ей и хотела, чтобы он ее порезал, не насмерть, но так, чтобы самой красивой она больше не была. Меня повалили на землю, прошлись пером по ребрам, отметелили. Даша вырывалась, хотела мне помочь. Тот парень пырнул ее в живот. Не нарочно, но это было неважно. Она умерла у меня на руках до того, как приехала скорая и менты. Я не хотел справедливости по суду, я хотел справедливости по праву крови и, вместо того чтобы дать показания, пошел за помощью к главарю Антоновской ОПГ, к Шило. Но самое поганое, что я сейчас себя тем же мелким дрыщом чувствую, который сделать ни хрена не может и любимую спасти. – Но ты спас, я… Вита не договорила, в дверь забарабанили. – Брат! – закричал снаружи Тимофей. – Фил!