Глава 37

Три дня Вита провела между сном и явью, в дурмане обезболивающих. У ее постели постоянно дежурила медсестра, помогавшая дойти до туалета (Вита отчаянно сопротивлялась предложению ходить в утку), менявшая повязки, делавшая уколы и ставившая капельницы. К вечеру третьего дня руки Виты стали черными от синяков, и уже нельзя было разобрать, где следы побоев, а где от порванных вен. Даже кисти стали синими, как у покойника. В редкие моменты уединения в ванной Вита подолгу рассматривала свое изуродованное побоями лицо, дивясь тому, что Филипп не выгнал такую образину из дома. Фиолетовые набухшие синяки вокруг глаз, жуткий распухший нос, подвязанный бинтом, удерживавшим у ноздрей ватный тампон. От удара в правом глазу лопнули сосуды, и теперь зрачок окружало алое пятно. Рассеченную бровь закрывал пластырь, как и верхнюю губу, на которой чувствовались наложенные швы. Ссадина на подбородке, Вита даже не помнила, как ее получила. И, конечно, порез на шее, скрытый бинтами, под ними тоже кожу натягивали стежки. Просто девица на выданье. И это не говоря о гематомах по всему телу, на бедре почти черных. Несколько раз, выползая из теплого кокона лекарственной комы, она видела, как Филипп тихо разговаривает с медсестрами. Они менялись. Обе длинноногие красотки, с губками, подправленными гиалуронкой, чистыми холеными руками и в сексуальных кипенно-белых халатиках. Противоположности развалине в кровати, за которой ухаживали. Неудивительно, что Филипп их трахает. В последнем Вита не сомневалась. Хотя с девушками он общался только по поводу ее здоровья. На четвертую ночь она проснулась от собственного крика, в мутном кошмаре Отравитель мчался за ней по коридорам заброшенного завода. Где-то капала вода, а на стенах в лоскутах облезлой краски плакали детские лица. Он что-то кричал ей вслед, а Вита хотела закричать, но воздуха не хватало. – Филипп, Филипп, – повторяла Вита, отбиваясь от одеяла, пока темнота не заключила ее в теплые объятия, прошептав: – Я здесь, тихо, все хорошо, я рядом. Вита вцепилась в обнимавшие ее руки, боясь, что это все еще сон и она одна в темноте, а где-то топор чавкает, разрубая живую плоть. – Филипп, – простонала она снова, захлебываясь слезами. – Я здесь, тихо, девочка, тихо. – Филипп сидел рядом на кровати, не разжимая объятий, поглаживая ее по голове, словно и впрямь баюкал ребенка. Вита судорожно вцепилась в его руку, боясь, что если отпустит, то он растает. Убедившись, что кошмар растворился в темноте, а Филипп рядом с ней, живой и настоящий, все еще поглаживает ее по волосам и шепчет что-то ласковое, что обычно говорят детям, пытаясь их успокоить, Вита спросила: – Ты на меня не злишься? – Злюсь? За что? – переспросил Филипп удивленно. – Тогда в больнице и позже в машине у тебя такое лицо было… – Вита не смогла подобрать подходящее слово. Ладонь, поглаживающая ее волосы, замерла. Вита боялась пошевелиться, прислушивалась к его дыханию, пытаясь уловить перемену в настроении. – Я злился не на тебя, а на того мудака, который тебя избил. Просто не мог смотреть, как ты стоишь вся в ссадинах и синяках, пошатываясь и дрожа. А когда ты еще и прощения стала просить за то, что позвала на помощь, понял, что еще большим мудаком был сам, раз женщина в лапах маньяка предпочла бы остаться с ним, а не со мной. – Я этого не говорила, – прошептала Вита. – Говорила, когда задремала, все повторяла, что надо звонить в полицию, а не мне. У Виты все сжалось внутри, она смутно помнила, как думала о чем-то подобном, но все было как в тумане. – Прости, – сказала она. Филипп чуть отстранился, осторожно взял ее за подбородок и развернул к себе. Было слишком темно, и Вита не видела его лица, лишь смутные очертания. – Это я должен у тебя просить прощения за то, что слишком поздно пришел. Допустил, что женщину, которую я… женщина, которая под моей защитой, пострадала. – Филипп запнулся, словно хотел сказать что-то совсем другое, и эта недосказанность несколько мгновений висела между ними. Затем он склонился и поцеловал Виту в лоб, пожалуй, это было единственное место на ее лице, которое не болело. – Что с той женщиной на цепи? Филипп молчал пару минут, подбирая слова или рассчитывая, что она уснет, убаюканная его прикосновениями. Но Вита снова посмотрела на него, пытаясь уловить смену настроения: – С ней все в порядке? – спросила она. – Она сильно истощена, до сих пор в шоке, но сейчас с ней занимаются врачи и она поправится, по крайней мере, физически с ней все будет в порядке. – Филипп замолчал, обдумывая, стоит ли продолжать. – Это его мать. Похоже, в какой-то момент она догадалась о том, что сын делает, вот он ее и… – Филипп не закончил, да и незачем было. – Он ведь не только собак убивал, да? – Тебе пора спать. – Филипп, в сарае были следы от ногтей и матрац, заскорузлый от крови. Я пережила это, справлюсь и с тем, о чем ты мне не хочешь рассказывать, пожалуйста, не молчи. – Слава с ребятами осмотрелись там, пока думали, вызывать ментов или самим все уладить. Они одежду нашли, в основном женскую, много одежды. Сейчас там оцеплено все, следаки работают, криминалисты всякие. Пока в лесу за домом нашли пять тел. Но будет больше. – Господи… – выдохнула Вита. – Ты его убил? Я слышала… Слава не дал мне посмотреть, но я слышала… – Забавно, как буднично прозвучал вопрос, как легко он ей дался. Она помнила, как Отравитель упал, но потом все проглотил морок. Нет, был еще чавкающий звук… Вита сильнее прижалась к Филиппу. – Убил, – ответил Филипп и крепче обнял ее. – Почему ты помог мне? – Девочка, я же говорил, что без тебя не могу. – Но ты хочешь использовать меня как наживку для Рафа, а он не лучше маньяка. Она почувствовала, как Филипп напрягся, хотя и не разомкнул объятий. – Ты слышала наш разговор с Тимом? – Мне и не нужно было. Я видела, как он отвел взгляд, ему было стыдно смотреть на меня. Стыдно, потому что он готов стать таким же, как ты, если это спасет Любу. Филипп осторожно провел ее волосам. – Значит, ты не слышала, что я сказал Тиму, что никому тебя не отдам. Ты моя. Ты моя… Филипп уже говорил эти слова, но затем следовало ядовитое «вещь» или «подстилка». Но не теперь. Она его. А он?.. Ее? Неважно, значение имели только теплые руки, баюкавшие Виту как ребенка, и нежные легкие поцелую, которыми Филипп касался ее лба.