Глава 48

В Санкт-Петербурге Вита была один раз еще во время учебы в университете, тогда город ей показался мрачным, сумасшедшим монстром из романов Достоевского, где все друг друга ненавидят, а под полами плащей прячут топоры. Даже обязательные шедевры Эрмитажа не произвели впечатления. Но в компании Филиппа сумрачный, унылый, накрытый низкими серыми облаками Питер был прекрасен, завораживал, как забытая сказка. С утра Филипп оставил телефон в квартире и отпустил охрану, и они пошли гулять вдвоем, забредая в кафешки согреться, целуясь, как подростки, в парках и подворотнях. А ночью трахались, как двое заключенных, выпущенных на волю спустя десятки лет тюрьмы. В какой-то момент Вита прошептала горячими, обожженными поцелуями, губами: – Хочу попробовать сверху… Филипп лег на спину, Вита села на него, замешкалась, пытаясь в темноте направить в себя его член, застонала, когда Филипп не стал ей помогать, а вальяжно раскинулся на подушках. Она удивленно и удовлетворенно ахнула, когда у нее вдруг получилось и он оказался в ней. Ощущения были непривычными, теперь процессом руководила она. Первые движения были неловкими. Филипп, видя ее растерянность, положил ладони на ее ягодицы и начал направлять, но, когда Вита поймала ритм, его ладони стали только ласкать ее бедра. В поисках опоры она откинулась и уперлась руками в кровать, застонала от неожиданности, стоило чуть сместить таз, как ощущения менялись, она попробовала двигаться не только вверх-вниз, но и вращать бедрами, выписывать восьмерки, словно исполняла танец. Филипп застонал. Вита не поняла, от наслаждения или разочарования, но не остановила движений, ей было так хорошо, что все остальное перестало иметь значение. Истина внезапно нашлась не на дне бокала, а в единении мужчины и женщины, как и свобода. Вита закричала, ощутив, как по венам побежал живой огонь. В этот миг, что романтичные французы называют маленькой смертью, она испытала прилив настоящей жизни. Внутри тела разливалось горячее семя мужчины, которого она полюбила. Это была истина – первая и единственная, она любила Филиппа и любила ребенка, которого зачала от него. Истина и свобода. – Я люблю тебя, – выдохнула Вита, без сил падая ему на грудь. – Люблю, – повторила, чуть не плача от счастья, – я бе… Но Филипп не дал ей договорить, зажав рот ладонью. Он часто и глубоко дышал, в царившей вокруг темноте она не видела его лица, но что-то определенно было не так. Разве на признание не должен прозвучать ответ? Филипп высвободился из ее объятий, почти оттолкнув, и встал с кровати. Вита, еще разгоряченная минувшей близостью, не сразу почувствовала что-то неладное. Она приподнялась на локтях и наблюдала, как все так же молча Филипп подошел к столику, где оставил сигареты, и закурил, после пары затяжек стряхнул пепел и посмотрел на нее. – Ты для меня ничего не значишь. Ты мне принадлежишь, как… – он повел в воздухе зажженной сигаретой, Вита внимательно проследила за тлевшим кончиком, ей показалось, что в этих красновато-оранжевых искрах заключена вся ее жизнь, – эта сигарета, захочу, затушу и выброшу. Захочу, докурю до конца. Филипп снова затянулся. В уютной теплой комнате, где еще пахло их близостью, Вита вдруг почувствовала себя как на ледяном берегу Невы, пронзительный ветер рвал ее волосы и сдирал плоть с костей. Ей стало невыразимо стыдно за собственную наготу, так беззастенчиво открытую Филиппу. За обнаженные перед ним чувства. За ребенка, чье крохотное сердечко билось внутри ее тела. Не было больше рыцаря, которого она сама нафантазировала и оправдала. Остался только Архитектор Пандемониума, возводивший все это время вокруг нее стены темницы. А ведь признание в беременности едва не слетело с ее губ вслед за признанием в любви. Но она уже глотала его вместе со слезами и стыдом. Невыносимо захотелось укрыться, как той ночью после изнасилования, когда она, дрожа, лежала в кровати. Вита потянула на себя одеяло, будто его было не так уж легко сорвать. Она ничего не понимала, пыталась угадать, что сделала не так, ведь еще днем все было в порядке. Или не было? Любовь превращает в глупцов. Но, если подумать, вчера вечером и днем Филипп смотрел на нее как-то странно, не так, как перед поездкой в Саратов. Она должна понять, что произошло. – Что случилось? Что я сделала не так? – Голос дрожал. Он молча курил, отвернувшись к окну. – Филипп, пожалуйста, не молчи. – Еще немного – и слезы не позволят ей говорить, смазав, превратив слова в бессвязный лепет. – Если дело в том, что я только что сказала… – Дело в том, что ты лживая двуличная сука, – голос был ледяным, – которая заставила меня поверить в то, что не все бабы продажные твари. – Что? Я не понимаю. – Слезы текли по щекам, падая на грудь. – Тебе и не нужно понимать. Все, что от тебя требуется, – вести свой злогребучий блог, раздвигать ноги и сосать, когда я прикажу и у кого прикажу. Филипп затушил сигарету и вернулся в кровать. Вита хотела отодвинуться от него, но он не позволил, сорвал с нее одеяло и сбросил на пол. Перехватил лодыжки и рванул к себе. – Перестань! – закричала Вита, пытаясь вырваться. – Перестану, если прямо сейчас посмотришь мне в глаза и ответишь: что ты от меня скрываешь?! Вита судорожно вдохнула, собралась выпалить: ничего! Но взгляд Филиппа полоснул, как клинок. – Осторожней, девочка. Подумай, прежде чем отвечать. Ты что-нибудь от меня скрываешь? Он знает! Знает о ребенке! Она себя выдала! Неважно как, неважно когда. Он знает! Вита глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Невозможно. Ее при Филиппе даже не тошнило. Тест он не видел, белая пластиковая полоска так и лежала в ванной. Дура! Надо было сразу выкинуть, но испугалась и забыла. В больницу она не обращалась. Главное, не сглупить сейчас. Не проболтаться! Иначе… Ее затрясло от одной мысли о спице. Даже в стальных глазах Филиппа померещился отблеск острого кончика. – Нет, я ничего не скрываю, – сказала Вита, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ложь. Врет в глаза… сука… Если бы прямо сейчас призналась, рассказала про запись. Разревелась, сказала бы, что испугалась, что отомстить хотела, шантажировать, что Вишневский ее под него положил и крысятничать заставил. Да что угодно… только не эта неприкрытая ложь прямо в глаза… Простил бы. Да, злился, может, по заднице ремнем надавал, серьезно, до рубцов, до шрамов… но простил… а ложь не простит… – Я приказываю, ты подчиняешься. – Филипп был спокоен, и это спокойствие испугало Виту сильнее, чем вспышка ярости. – Сучку и трахать надо как сучку. Встань раком. Тебе же это нравится?! Слезы застилали глаза, из груди рвались рыдания, Вита прошептала: – Пожалуйста, не надо. – Я жду. Захлебываясь слезами, Вита перевернулась на живот и встала на четвереньки. Филипп овладел ей грубо, жестко, как в первые дни, когда она вся сжималась от страха. Вита закусила губы, чтобы не закричать и не начать вырываться, вцепилась сведенными судорогой пальцами в простыни и зажмурилась, моля Бога, чтобы все побыстрее закончилось. Но мольбы остались без ответа. Бога в аду нет, только похоть. Животная, дикая. Несмотря на сопротивление. Несмотря на разверстую рану от его слов в груди и истекающее кровью сердце, Вита чувствовала, как тело отвечает на грубое вторжение. Телу плевать на чувства, плевать на боль. Лоно сжималось от нарастающего удовольствия. Филипп снова вырвал у нее оргазм, испепеливший, уничтоживший ее волю. – Да, девочка. – Филипп притянул ее к себе за волосы, заставив выгнуть спину, прильнуть к его судорожно вздымающейся груди. – Ты будешь кончать подо мной, течь от моих ласк, но никогда, слышишь, никогда больше не заикнешься о любви. Ты моя рабыня, я твой господин. Это все! Минувшее удовольствие казалось сном, несбыточной грезой. Истина… свобода… слова без смысла и значения. Пока Филипп трахал ее Вита могла думать только о спице в сумочке. О спице и нерожденном ребенке, которого Филипп заставит убить, если узнает о его существовании. Филипп резко вышел из нее и направился в душ. Ледяная вода остудила жар. Филипп ударил кулаком по стене, на костяшках выступила кровь. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Повторял и повторял голос Виты у него в голове. Но он знал: это неправда. Она не может его любить. Весь день он выискивал на ее лице притворство и обман, старался угадать, где она говорит правду, а где лжет. И вот наконец она сдалась. Я люблю тебя. Я ничего не скрываю. Ложь.