Глава 56

Свет. Ослепительный свет вытягивал Виту из кромешной, такой уютной темноты. Свет был болью и страхом, он свежевал каждый нерв в ее теле, каждое воспоминание. Темнота была благом, в ней она плавала в покое. – Вот так, девочка моя… Знакомый голос. Вита почувствовала легкое, едва уловимое прикосновение к ладони, кто-то осторожно сжал ее пальцы. Чувства возвращались, выдергивая из забвения. Но приоткрыть веки было слишком сложно, в какой-то миг она поняла, что ее просто не оставят в покое во тьме, выдернут на этот безжалостный, режущий свет. Сделав усилие, Вита открыла глаза. – Слава богу, Вита. – Голос дрожал, но свет ослеплял, и Вита зажмурилась, прячась в темноте. Я в «домике», меня нет. Пальцы пожали, ее снова звали. – Вита, пожалуйста. – После такого стресса и потери крови, слабость и потерянность – это нормально. Вита хотела сказать, что нормально – это оставить ее в покое, но губы не слушались, во рту пересохло и каждый вдох давался с трудом. Воздух приходилось буквально проталкивать в легкие, напоминая себе, что за вдохом нужно сделать выдох. Вдох. Выдох. Раз, два. Раз, два. Если перестанешь напоминать себе – задохнешься. Не к месту в памяти всплыл анекдот про ежика, который сел на пенек. – Что? – Вита почувствовала, как обладатель голоса склонился к ней. – Милая, тебе что-нибудь нужно? – Ежик на пеньке… – прошептала Вита. – Не обращайте внимания. Филипп Игоревич, мне нужно ее осмотреть. Филипп… такое знакомое имя… оно пугало, с ним было связано что-то очень плохое, что-то острое, колющее и еще кровь… Темнота снова сгущалась, обволакивала теплым саваном, убаюкивала на костлявой груди. Вита не сопротивлялась, позволила темноте ее проглотить. В невероятной дали раздавались голоса, слышался скрип резиновой обуви по линолеуму, звон склянок и разрываемого целлофана. Когда Вита снова пришла в себя, режущего света не было. Сначала она подумала, что так и продолжает лежать с закрытыми глазами, но постепенно мир вокруг вполз в сознание. Палата тонула в полумраке, тусклый свет лился из коридора сквозь неплотно прикрытые жалюзи, закрывавшие стеклянную от пола до потолка стену, какие бывают в реанимации. Судя по приборам вокруг и количеству проводов и трубок, прикрепленных к груди и рукам, именно в реанимации Вита и находилась. На одном из мониторов мерно пульсировала линия ее сердца. Из синего от кровоподтеков предплечья торчал катетер, сейчас заклеенный пластырем. Вита попыталась приподняться, стараясь осмотреться получше и убедиться, что в палате она одна. Воспоминания постепенно замещали пробелы. Попытка бегства, угрозы Филиппа, страх… горечь… А потом боль, настолько сильная, что нет сил кричать. И кровь, так много крови. Выкидыш! Вита тяжело задышала, стараясь унять подступившие рыдания. Дрожащими непослушными руками она откинула одеяло и задрала больничную пижаму. Пощупала живот, пытаясь понять: внутри нее еще теплится жизнь или покинула вместе с кровью? Вита заскулила, слезы обожгли щеки. Один из датчиков яростно запикал, на каком-то приборе вспыхнул красный огонек. Дверь в палату распахнулась, внутрь вбежал врач в сиреневой пижаме. Вита поняла, что она не в обычной клинике, а в той, куда ее привозил Филипп после нападения Отравителя собак. В той, что умеет хранить секреты. Вита попыталась встать с кровати. Ей снова надо бежать. Но волна слабости не позволила даже приподняться на локти, а врач был уже рядом. Давал распоряжения вбежавшей в палату медсестре. Вспыхнувший в палате свет резанул по глазам, но, прежде чем Вита почувствовала, как в вену входит игла, она увидела в дверях Филиппа. Взъерошенный, с седой щетиной на впалых щеках, в мятой несвежей рубашке он совсем не напоминал грозного хозяина переправы в царство мертвых, скорее, был похож на пассажира ладьи, тихо скользящей по черным водам Стикса. За окном виднелось унылое серое небо, плюющееся в стекло редкими дождевыми каплями. Палата была больше, чем показалась ночью. У окна стоял небольшой столик, на нем раскрытый ноутбук с погасшим экраном и несколько бумажных стаканчиков из-под кофе. Через спинку отодвинутого от столика стула висел небрежно брошенный пиджак – один из сшитых на заказ безумно дорогих пиджаков Филиппа. Прямо под окном – диванчик с откинутым на спинку лавандовым пледом и смятой подушкой. Неужели Филипп ночевал здесь, боялся, что она сбежит со всеми этими трубками, которые торчали из нее? После ночного укола по телу разливался странный покой, переходящий в апатию, если так действуют наркотики, то Вита готова понять, в чем прелесть зависимости и почему наркоманы готовы на все ради дозы. Даже мысли о слитом в сеть видео казались неважными. – Доброе утро! – В плату, приветливо улыбаясь, вошел врач. Молодой, со щеткой аккуратных усиков и в очках в тонкой золотой оправе. – Как самочувствие? Излишне бодрый голос мог бы вызвать раздражение, если бы не лекарственный коматоз. – Я как под кайфом, – тихо сказала Вита. В палату вошла медсестра с подносом лекарств и одноразовых шприцев. – Неважно, – сдалась Вита. – Это пройдет. – Доктор деловито сверился с записями в тонкой папке и приборами. Медсестра натянула одноразовые перчатки и принялась готовить уколы. Вита с беспокойством наблюдала за ее действиями, не то чтобы ей не нравилась разливавшаяся по телу безмятежность, но становиться наркоманкой в планы точно не входило. Хотя лекарства и глушили боль от потери ребенка и страх от предстоящей встречи с его отцом. Угадав ее мысли, врач положил папку на тумбу, сел на круглый стул на колесиках рядом с кроватью и сказал: – Просто витамины. – Бодрость из голоса исчезла, он внимательно посмотрел на Виту. – Вы не потеряли ребенка, – сказал он так просто, как если бы попросил бармена принести воды и счет. – Не потеряла? Но было столько крови? – Удивительно, но голос не дрожал, а на глазах даже не выступили слезы. Врач помедлил, прежде чем ответить: – Вас очень быстро к нам привезли. Еще немного, и мы бы не успели помочь. Конечно, придется полежать на сохранении. Доктор сверился с часами на запястье: – Так, сейчас мне вас нужно оставить. Через полчасика капельница, вставать вам нельзя, а позавтракать вы обязаны. – Врач улыбнулся. Но Вита уже не слушала, она не знала, радоваться или плакать. Она станет матерью… значит, кошмар снова повторится… он ведь ее не отпустит, и бежать бесполезно. Попробовала, и вот чем все кончилось. Медбрат с бицепсами атлета принес завтрак, поставил поднос на высоких ножках на постель и приподнял подушки, чтобы Вита могла есть и не давиться. Оставил ее наедине с жидкой овсянкой и чаем. Вита с трудом подняла ложку, каждое движение отнимало много сил, вяло помешала кашу. Есть не хотелось, снова одолевала сонливость. Она прикрыла глаза, прячась от реальности. Когда дверь открылась, Вита не отреагировала, ждала, когда с нее снимут поднос и оставят одну. – Привет. Филипп… Ей в вены словно впрыснули кислоту. Вита испуганно распахнула веки. С прошлой ночи в облике Филиппа изменилась только одежда, вместо несвежей сорочки – новая и идеальный костюм от «Бриони». Но щетина и осунувшееся, будто враз постаревшее лицо никуда не делись. – Мне сообщили, что ты пришла в себя. Филипп медленно подошел к кровати и тяжело опустился на круглый стул, который до него занимал врач. – Я из офиса сразу… – Филипп замолчал, ждал, что она поддержит разговор, но Вита не знала, что сказать. У нее не было сил умолять, клясться, оправдываться, обещать, что она будет послушной. Даже страх отступил куда-то, осталась только звенящая тишина. – Прости меня. – Филипп закрыл лицо ладонями, его плечи вздрагивали. – За все… Он не договорил, голос оборвался. Не сразу Вита с ужасом поняла, что он плачет. Харон, Архитектор Пандемониума, ее ночной кошмар. Плачет… – Я бы никогда не заставил тебя сделать аборт, никогда. И той ночью, когда… – Филипп замолчал, словно сам испугался того, что хотел с ней сделать. – А когда увидел тебя со спицей, господи, я словно понял, что натворил. Зря я просил прощения. – Филипп тяжело вздохнул, отвел ладони от лица, на щеках остались влажные дорожки. – Такое нельзя простить. Я лишь прошу тебя: не отталкивай меня. Я не смогу без тебя. Вита протянула руку и дотронулась до щеки Филиппа. Стараясь понять, слезы на его коже – это реальность или галлюцинация? Кончики пальцев нащупали влагу. Вита провела пальцем от скулы до подбородка. – Колется, – прошептала она. Филипп перехватил ее запястье, поднес кисть к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. – Я люблю тебя, – признание слетело с его губ, он снова поцеловал ее руку и с надеждой заглянул в глаза, затянутые туманной пеленой, боясь, что она не услышала, повторил: – Вита, я люблю тебя. – Поздно, – ответила она, проваливаясь в дрему. Филипп крепче сжал ладонь Виты, надеясь, что сознание вернется в ее огромные, чистые, светлые глаза. Он вдруг очень ясно вспомнил ту ночь в Питере, когда она сказала, что любит его, как открылась ему, и свой ответ: «Ты для меня ничего не значишь. Ты мне принадлежишь…» И все же она неправа. Еще не поздно. Филипп несколько минут рассматривал ее бледное лицо с заострившимися чертами, глубокие тени под глазами, трубки, торчащие из рук. Врач сказал, что она поправится, что нужно время, но она выздоровеет, она и ребенок будут жить – это самое главное. Поздно только для мертвых. Ничего не исправить и не изменить только для покойников. Но Вита жива. И их малыш жив. Филипп поклялся себе, пусть у него уйдут годы, но он все исправит, изменит. В конце концов, ради чего ему еще жить?