Глава 37.

Глава 37.

Кристина

Это кайф. Мягкий матрас, но правильно удерживает спину в одном положении. Нигде ничего не выпирает. Когда три недели спишь на раскладушке, понимаешь какой восторг просто лежать в кровати.

Я раскинула руки и просто валяюсь, хотя у меня там работы непочатый край. Висят арты, которые нужно доделать. Тогда возможно я смогу вернуть Лизе деньги за пару дней проживания в этом раю для беременных. Бассейн. Йога. Пятиразовое питание. Чудесная природа, даже насекомых нет толком.

Все есть. Все прекрасно. Но мысли меня то и дело бросают в пучину воспоминаний, где я задыхаюсь. Где сквозь толщу воды вижу Наиля, его улыбку. Слышу его смех. Чувствую запах. Протягиваю руку.

Вот-вот и смогу дотронуться, погладить, ущипнуть просто за то, как он со мной поступил.

Просто за то, что все еще занимает так много места в моей голове. Так много, что ни о какой симпатии к Глебу думать не хочется. И помогает не страдать только работа.

— Так и займись ею, Кристина, — говорю сама себе и спешу сесть не кровати, свесить поскорее ноги, пока она такая чудесная на затянула меня в свои сети.

Встаю, подхожу к сумке, чтобы достать ноут, когда раздается трель телефона. Я тут же достаю из кармана джинсов, ожидая увидеть лизин номер, звонит бабушка. Беру на автомате, готовая рассказать, как устроилась, но ее ор заставляет отнять трубку от уха.

— Кристина! Девочка моя! Приезжал твой этот…

— Что? – дыхание спирает, а пальцы немеют… — Этот? Глеб?

Глупая попытка. Не так бы она реагировала. Может быть бы совсем не позвонила. Получается, Наиль? Приезжал в деревню? Ко мне? Но зачем?

Сердце стучит все быстрее, кровь приливает к щекам. Мы разминулись.

И конечно я не скажу ему, где я. И конечно Лиза не скажет, но я могла его увидеть… Нет, я бы не кинулась в объятия, но могла просто его увидеть. Спросить, что ему нужно…

— Да, нет! – вырывает бабушка из размышлений. – Нерусский твой приезжал! Угрожал. Тебя требовал!

— Угрожал? Меня? Ты точно про Наиля?

Он конечно может подраться с мужчиной, но, чтобы старушке угрожать… Да и зачем ему я?

— Конечно про него, дурья твоя башка! Он ребенка у тебя забрать хочет! Запрет тебя в своем ауле и ребенка заберет.

— Он не такой, бабуль…

— Ты что, мне не веришь?! А зачем ему меня бить? Вся деревня подтвердит! Он меня толкнул! А брат его держал меня.

Я верить этому не хочу. Но бабуля так испуганно рассказывает, что невольно кулаки сжимаются. Она выдавать меня не хотела, а он… Скотина! Как можно было ударить пожилую женщину!?

— Я не выдала ему, где ты! А он к Глебу поехал!

— К Глебу?

— К нему! И избил его, потому что тот не хотел выдавать куда ты поехала! Позвони ему, он сейчас все сам расскажет!

Она отключается так резко, что я не сразу понимаю, как мне быть… Бабушку толкнули, Глеба избили, чтобы найти меня? Чтобы отобрать моего ребенка?

Я невольно сжимаю пальцами живот… Ему же был не нужен ребенок… Не нужен… А я не отдам. Пусть что хотят говорят, мой это ребенок…

Злость такая распирает, что дышать тяжело становится. По щекам слезы, просто от того, как Наиль поступает.

Не за мной едет, а за ребенком.

Ну конечно, ведь меня он не любит. Сам сказал. Так твердо, так напористо, словно готовый прокричать на весь мир о своей нелюбви.

Но он не знает, где я. Не знает. И у Глеба он бы ничего не выяснил, потому что и Глеб не знает.

Я обнимаю себя за плечи, понимая, что сегодня не сделаю работу, эмоции душат, слезы на губах застревают. А я еще любила его. Страдала по нему.

Нельзя!

По скотам нельзя страдать!

Как у него язык повернулся только сказать, что он хочет забрать моего ребенка.

Малыша, от которого он сам добровольно отказался. Посчитал его недостойным его семьи. Отправил меня восвояси вместе с ним.

А что теперь? Хочет забрать? Как бы не так!

Вздрагиваю, когда в дверь номера стучат. Сердце пропускает очередной удар, а дыхания не хватает. Просто открываю, закрываю рот как рыба на суше.

Он что, уже здесь? Но как? Как он может со мной так поступать?

Мне нужно что – то… Ударить… Нет!

Я осматриваюсь, начинаю метаться, а стук в дверь только усиливается, пропорционально моему давлению.

— Кристина, открой! — слышу родной голос и раздражение только растет. Вещи летят в сторону, потому что я ищу… Вот! Тест! Злосчастный, подделанный результат! Я сейчас в рожу ему кину, пусть подавится! – Кристина, я выломаю дверь!

Точно угрожает. Значит и бабушке угрожал и Глеба избил!

Я хватаю листок и топаю как можно громче к двери. Накрываю ручку дрожащими пальцами, готовая открыть и расплакаться пуще прежнего.

Нужно быстрее открыть, чтобы не разреветься в лицо врагу.

Наживаю. Дергаю. Тычу листок.

— Вот! – опережаю, смотря прямо перед собой на оборотную сторону файла. Белую, как и шум в моей голове. – Вот результаты анализа, те самые. Они подтвердили, что никто из вашей семьи и на милю не имеет права подходить к моему ребенку. Никто!

Почти кричу, а в ответ тишина и только тяжелое, надрывное дыхание. Не мое.

— Кристина, вы поймите этот документ… — слышу чужой голос и поворачиваю голову, готовая порваться с криком, как натянутая струна, но снова меня опережают.

— Уйди, Демид, – Наиль. Тут. Передо мной. И только лист бумаги, разделившей нас, отделяет мой взгляд от его лица. Я смотрю как Демид хватает ртом воздух, чтобы высказаться, но лишь поворачивается и уходит.

Вот так, просто уходит.

Оставляет нас наедине.

Меня с тем, кого я сейчас больше всего на свете ненавижу. За слезы. За учебу. За бабушку. За Глеба. За то счастье, что больше ни с кем не испытаю. Ненавижу, потому что люблю.

Он вдруг хватает мой кулак, где зажат листок. Накрывает пальцами, давит, вынуждая опустить преграду, вынуждая смотреть теперь на кадык, что дергается.

Ноги ватными становятся, а сердце отбивает метрономом секунды перед падением. И так каждый раз, когда его вижу.

Не могу думать о том, что ненавижу, могу лишь произносить мысленно «Люблю».

— Кристина, я люблю тебя, — как выстрел без глушителя. Почти на разрыв.

Я не верю. Не верю! Это какая – то шутка. Этого не может быть…

— Отпусти, мне больно…

— Посмотри на меня.

— Да пожалуйста, — поднимаю резко взгляд, им же разрезая ему вены. Надеюсь таким он выглядит. – Я не отдам тебе ребенка!

Он давит, шагая на меня, затягивая в пучину взгляда.

— Я не собираюсь отбирать нашего ребенка.

— А, теперь он наш! Как мило. Бабушке, когда угрожал, говорил иначе! Глеба, когда избивал, не так пел! — отступаю, шаг за шагом, а как будто ближе каждый раз подхожу, взглядом его загипнотизированная. Прямым, неприкрытым иронией как раньше. Теперь он смотрит открыто, сдирая слой за слоем защиту, что возводила вокруг себя три недели. Панцырь черепаший в океан тот самый кидает.

Всего каких – то три недели. Почти ничего. Словно и не виделись пару минут. А кажется, что прошла целая жизнь. И вот он здесь, удерживает руку, отпускать не намерен, хотя я и дергаю.

— Я в аул не поеду…

— Да кто же тебя в аул отпустит, — дергает он меня на себя, ногой толкая дверь, чтобы захлопнулась. Я врезаюсь животом в его, торможу, начинаю рукой дергать, но он словно не понимает протестов, словно не слышит. Только смотрит на меня добродушно, словно действительно скучал… Господи, а как я скучала… по шуткам его дурацким, по улыбкам пошлым, по желанию бесконечному, по спорам и просто разговорам. Скучала, но не скажу… Как сильно…

— Я заявление на тебя напишу, понял?

— Вместе напишем, когда в ЗАГС пойдем.

— Ага, уже побежала, да отпусти ты меня! Мне больно! — вру безбожно, когда он чуть сильнее сдавливает кулак, а второй рукой уже затылок сжимает, не давая мне убежать, лицо свое дьявольское приближает, а я почти хнычу, потому что его губы так близко, потому что сама тянусь к запаху, что обволакивает, заставляет упиваться желанием. Грудь дурацкая набухает, между ног предательски мокро…. А тело вибрирует, словно та самая струна, на которой сейчас будут играть настоящий шедевр.

— Отпусти, Наиль!

— Не отпущу. Никогда. Никуда. Не отпущу, моя зайка… — шепчет уже в губы, отравляя кровь адреналином, что по венам несется, желанием, что плещется на дне его расширившегося зрачка. А я как наркоманка в завязке, втянувшая носом новую дозу, та самая дура, про которых пишут – безотказная. Потому что стоит сухим, чуть синеватым губам коснуться моих я со стоном отвечаю, словно только этого и ждала. Обещаю себе, что это точно последний раз, чтобы убедиться, как это было плохо. В очередной раз обмануть себя, целовать себя, стягивать пижамные штаны и майку. Даю вобрать в рот сосок, помогаю пальцами, что вплетаются в растрепанные волосы, переступаю с ноги на ногу, словно это поможет обильной влаге не марать мое белье… Черт, как же это… Нереально… Почти так же кайфово, как лежать на матраце после затяжного сна на раскладушке. Еще лучше. Еще. Еще.

— Я не твоя зайка, — почти стон, а телом сильнее жмусь. Дурная. Больная. Но в этот момент такая счастливая…

— Моя. Всегда моя…

Я молчу, боясь спугнуть видение. Да, да. Это точно сон. И убедив себя в этом становится гораздо легче. Нет, не дышать. На поцелуи отвечать. Грудь вторую подставлять. Гораздо легче помочь ему избавиться от одежды и взвесить словно потяжелевшие мешочки.

Да, это сон. Очередной эротический сон, потому что не мог Наиль прийти. Он же просто не знает где я нахожусь. Никто не знает. Даже бабуля. Так что сон, прекрасный сон, где Наиль снова завлекает мои губы в пошлую игру, где языки влажно играются, словно приклеенные к друг другу. А мы с Наилем прижимаемся насколько это возможно телами, так, словно не было этих трех месяцев, словно не было этого «не люблю» Словно он не выгонял меня на улицу с ноутбуком.

Ничего этого не было. Так что тем более легко повернуться спиной, лечь на стол возле кровати, оперившись руками, оттопырить попку, чтобы Наилю было удобнее войти, а мне чтобы было удобнее принять.

Я прогибаюсь в пояснице, а он гладит мой живот, задевая грудь полную, ноющие соски.

Но гораздо острее я чувствую головку члена, что трется о половые губы, разделяя их, чтобы впустили, чтобы дали нам с Наилем то, что так жизненно необходимо. Почти как воздух сейчас.

Чтобы дали ощутить себя на все сто процентов, без условий, преград и недоверия. Сейчас нет этого и быть не может. Сейчас только Наиль мягким толчком пронзает меня. Ох…

— Крис, девочка… — словно извиняется он, выдыхая через рот воздух. И это единственное, что слышу. А единственное, что вижу лежащий смятый лист, который больше не преграда...

Уши закладывает, горло сжимает, из глаз брызжут слезы. Хочется кричать, а воздуха нет. Хочется смеяться, но причина та же… Господи, он во мне. Он со мной. И даже во сне, но я чувствую это так ярко, так естественно, словно все так, как должно быть.