Глава 21

Ольга

Глеб с Олегом уходят, оставляя меня с подругами.

– Оль, ну хоть ты расскажи, как это у вас вышло? – интересуется Юля, обнимая меня за плечи.

– Сама не знаю, – честно отвечаю я, вспоминая первые моменты нашей близости. И я сейчас не о сексе, а о душевном соприкосновении. – Мне было очень плохо, а он…

– Помог?

– Отчасти, – в потоке моих воспоминаний момент соединения наших окровавленных ладоней плавно перетекает в переплетение пальцев на моей постели, припоминаются тихий, успокаивающий шёпот над моим ухом и теплые, убаюкивающие объятия. – Не оставил наедине с неизвестностью.

– Что-то с Витой произошло? – настороженно спрашивает Светлана.

– Нет. Дело во мне.

– Я так понимаю, рассказывать, в чём именно заключалась эта проблема, ты не хочешь? – угадывает Юля, переглядываясь со Светой после нескольких минут обоюдного молчания.

– Не сейчас, девчонки, – прошу их не пытать меня больше, не смогу рассказать. – Я не готова к этому пока.

– Ну, тогда за работу, – предлагает Светлана.

Убрав со стола, мы вместе выходим из ординаторской. Мимо проходят коллеги, здороваются, улыбаясь. Мы отвечаем тем же.

– Полина, – обращаюсь я к медсестре в регистратуре. – Я буду в хирургии, если что, звоните на сотовый.

– Поняла, Ольга Александровна, – улыбаясь, отвечает девчушка.

Окинув профессиональным взглядом приёмное отделение и убедившись, что я здесь не нужна, со спокойным сердцем направляюсь к лифтам. Войдя в кабинет заведующего, я на мгновение замираю в дверях.

– Ничего себе, – шепчу я, смотря на заваленный бумагами стол Мартынова. Так и хочется закрыть дверь и уйти, но я сама вызвалась помочь. Присаживаюсь за его стол. Карточки огромными стопками лежат на столе в хронологическом порядке, строго по датам. – Хоть на этом спасибо, Олег.

Передо мной десять стопок карточек с шестнадцатого по двадцать пятое число. Вооружаясь клеем, я приступаю к работе. Дойдя до девятнадцатой даты, моя рука зависает над картами. Это тот злосчастный день, когда я допустила ошибку. И как мазохист хочу ещё раз разбередить эту рану. Перекладывая карты пациентов, я ищу карту именно того мужчины: Гренц, Урицкая, Рязанов, Титова… Рубан. Вот он. Дрожащими пальцами я открываю его карту. Беру в руки бланки анализов, перечитываю. Дохожу до нужного и в графе результат вижу – отрицательный.

– Не может быть такого, – шокировано говорю сама себе. – Я своими глазами видела положительный результат.

Беру этот листок и спешу в лабораторию. Меня бьёт мелкой дрожью, я в растерянности. Мимо меня проходят две медсестры и здороваются. Но я не заметила. Я спешу к заветным дверям с табличкой «лаборатория».

– Анна Степановна, мне нужна ваша помощь, – с ходу, забыв поприветствовать, я озвучиваю, зачем пришла.

– Доброе утро, Оленька, – встречает меня миловидная хрупкая женщина лет пятидесяти. Анна Степановна очень добрый и отзывчивый человек, никогда никому не отказывает в помощи. Она привстает со своего рабочего места и озадаченно окидывает меня взглядом. – Что у тебя произошло? Шоколадку будешь?

– Нет, – отказываюсь я от лакомства, которое лежит на столе. – Вот анализ – протягиваю ей бумажку, что сминаю пальцами.

– И… – недоумённо смотрит она то на бумагу, то на меня.

– Путаница какая-то. Я сама лично видела результат анализа этого пациента. А сейчас на этой бумажке указана другая информация, – тараторю я, как из пулемета.

– Ты чего так разнервничалась? Садись-ка. Сейчас разберёмся, – снова протягивает мне молочный шоколад. – Ешь.

Я послушно сажусь на стул и отламываю дольку шоколадки. Запихиваю в рот, но не жую. Такое ощущение, что рецепторы в моём рту атрофировались, шоколад напоминает по вкусу резину. И я держу его из чувства тактичности, хоть и выплюнуть безумно хочется. Горечь и тошнота подступают к горлу.

Анна Степановна очень внимательно смотрит в монитор компьютера, проверяет базу.

– Всё верно, Оленька. Этот результат принадлежит Рубан Евгению Александровичу.

– Но…

– Ты, скорее всего, видела результат анализа его жены: Рубан Елены Алексеевны. У неё как раз положительный.

– Но… – снова повторяю я, лишившись дара речи напрочь. В моей голове сейчас такое творится.

– Оля, что происходит? На тебе лица нет.

И тут меня прорывает, слёзы облегчения катятся по щекам. Женщина встаёт со своего стула и, налив стакан воды, подходит ко мне. Присаживается рядом, по-матерински обнимает. И я рассказываю ей всё, потому что знаю, что она женщина честная и язык умеет держать за зубами.

– Ничего себе история, – шепчет Анна Степановна, вытирая с моих щёк слёзы. – Ты не переживай, Оля, эти результаты стопроцентные, им же пришлось прошлые пересдавать. В тот день лаборантка новенькая работала, первый день у неё был, и вместо положенного полного имени пациента указала на бланках только инициалы. А у этих Рубан мало того, что и фамилия не склоняется, так ещё и инициалы одинаковые – Мартынов, когда это увидел, пришёл с разборками, и нам пришлось заново брать анализы у них.

– Значит, это у неё?

– Собственно, по этой причине-то эта бабонька и хотела убить ребёнка. Но она переборщила с таблетками и сама чуть Богу душу не отдала.

– Но как так-то? У неё положительный, а у него – отрицательный. Они же муж и жена.

– Как, как? Парень этот дальнобойщик, последние несколько месяцев дома не жил. А она, как видишь, любовником обзавелась и залетела от него же. Баба она ушлая, как оказалось, недолго думая, объявила мужу по приезду, что беременная. Встала она на учёт в гинекологию, сдала все анализы, и выяснилось, что больна не очень приятным заболеванием. Как теперь мужу объяснить, что и сама, и ребенок больные – не знала. Вот и решилась на травлю. А муж пьяный домой пришёл, с друзьями радостную новость отмечал. И произошло то, что произошло. Ребёнка нет, а они оба живёхонькие. Не знаю, как у них дальше жизнь сложится, но уходили они по отдельности.

– Он знает про неё?

– Да. Она сама рассказала.

– Значит, у него точно результат отрицательный?

– Сто процентов. Он при выписке ещё раз сдавал этот анализ. По своей инициативе.

– Спасибо, Анна Степановна, – целую женщину в щёку.

– Мне не за что. А ты, деточка, береги себя и не таскайся по смотровым. Не твоё это дело.

– Урок уяснила, больше такого не повторится, – отламываю ещё один кусочек шоколадки и на этот раз с удовольствием съедаю его. Вкусно.

– Бережёного Бог бережёт, не забывай.

– Теперь уж точно не забуду.

Глеб

– Выпей, – Олег подаёт мне бокал с водой.

Мы находимся в его кабинете, дверь закрыта на ключ. Я сижу на кожаном диване напротив рабочего стола заведующего.

– Не хочу, – отвечаю я, не смотря на друга.

– Пей, я сказал, – настаивает он, вкладывая в мои руки стакан.

Делаю несколько глотков и отставляю его. Не хочу показывать Мартынову дрожь в руках, поэтому сцепляю пальцы в замок и зажимаю его между коленями.

Олег присаживается рядом со мной, подаёт мне пачку сигарет. Я не курю, но сейчас не отказываюсь, всё-таки впервые на моём операционном столе умирает пациент. Олег тоже закуривает, хотя давно бросил. Мы молча курим, каждый думает о своём.

– У него не было шансов, – наконец, Олег прерывает тишину.

– Если бы его оперировал ты, то был бы, – выдыхаю горький дым. Снова затягиваюсь.

– Ты же знаешь, на Коршунова надавили.

– Конечно, главу автомобильного холдинга должен оперировать сам Мартынов, – усмехаюсь над парадоксальностью ситуации. – С его раной в плече любой студент справился бы. Пуля прошла на вылет, там делать-то нечего было. А этого парня изрешетили, как сито.

– На то он и телохранитель, работу свою выполнил добросовестно, закрыл собою начальника, – Олег тушит сигарету в стакане. – А в том, что он не надел на себя бронежилет, нашей вины нет. Ты сделал всё, что смог.

– И всё равно я считаю – у него был шанс.

– Не было. И я тебе это говорю не потому, что хочу успокоить, я тебе не мамка, чтобы перед тобой выплясывать. Говорю тебе это, как более опытный хирург, как начальник. Твоей вины в его смерти нет, ты боролся до последнего, но раны оказались несовместимы с жизнью. Такое бывает. Не всегда из операционной мы выходим с гордо поднятой головой. Такова профессия. Успокаивайся давай. Домой иди.

– У меня ночная смена.

– Сам отработаю. Глеб, не спорь, иди домой. Даю тебе три дня на принятие решения.

– Какого? – непонимающе смотрю на друга.

– Уйти из профессии или снова встать у операционного стола, – серьёзно произносит тот. – Не смотри на меня так, многие начинающие и даже опытные хирурги ломались, столкнувшись со смертью пациента. Я не просто так даю тебе этот перерыв, я знаю, о чём говорю. В своё время Коршунов поступил со мной точно так же, и я благодарен ему за это. Перезагрузка обязательна. Посиди дома или езжай на дачу, взвесь всё и прими окончательное решение, больше такого шанса я тебе не дам. Но учти, если в руки возьмёшь скальпель, то о случившемся сегодня ты должен забыть. Самобичевания в операционной быть не должно. Только холодная голова и уверенные руки.

– Я тебя понял, – тоже тушу сигарету и встаю с дивана. – Спасибо.

– Три дня, Глеб, – сильное мужское рукопожатие на прощание.

Снимаю халат прямо в кабинете Мартынова, бросаю на диван и ухожу, не оглядываясь. До сих пор не могу отойти от фразы анестезиолога: «фиксируем время смерти». Перед глазами лицо пациента. Ведь у него ещё вчера была жизнь: родители, семья, друзья, возможно, собака или кошка, дача, машина, шашлыки по выходным. Его любили и ждали с работы. В приёмном покое сидит его жена с маленькой дочкой, пяти лет вроде. Выйдя из лифта, сразу нахожу их глазами. Женщина плачет, прижимая к себе ребёнка. Рядом с ней Коршунов и Настя. Она уже знает, что я не смог. Пряча глаза, прохожу мимо. Мне стыдно и горько оттого, что у меня ни черта не получилось. По сути, стыдиться мне не за что, я пытался спасти этого мужчину, но смотреть в заплаканные глаза его жены не могу решиться, мне самому больно. Если бы он надел бронежилет, тогда всё сложилось бы иначе.

В ординаторской Юля и Света. Не говоря ни слова, беру свою верхнюю одежду и выхожу.

– Глеб, – окрикивает меня Юля, но я не оборачиваюсь.

На улице встаю прямо в дверях центра, люди толкают меня, чтобы войти или выйти, бубнят что-то, возмущаются. А я шагу сделать не могу. Будто знаю, что, сделав его, обратно не вернусь. В спину меня резко толкает выходящий из здания мужчина, вынуждая тем самым сделать несколько шагов вперёд. Он скрывается в аллее, а я оборачиваюсь, смотрю на вывеску центра. Вспоминаю тот день, когда впервые вошёл в эти двери. Молодой и амбициозный мальчишка. Я действительно верил, что буду только спасать, желал быть героем, я не хотел видеть смерть, не хотел ощущать чувства беспомощности и безвыходности. Сейчас я опустошён и раздавлен, мои амбиции и мечты загнулись под гнётом реальности. И я честно не знаю, как мне быть дальше. Сейчас мысли о следующей операции внушают страх и

тремор в руках. Я смотрю на дрожащие пальцы и не понимаю, готов ли снова взять скальпель, хочу ли я этого. В куртке вибрирует сотовый, отвечаю.

– Сынок, у тебя всё хорошо? – мама. Она всегда меня чувствует. Слегка улыбнувшись, отвечаю:

– Почти, – язык не поворачивается сказать правду. – У меня внеочередной отпуск на три дня. Я еду домой.

– Хорошо. Я тебя жду.

Сажусь в машину, все ещё держу в руках сотовый. Сам набираю Ольгу. Она очень быстро отвечает. Ждала моего звонка.

– Знаешь? – сходу спрашиваю я.

– Знаю.

– Только ты ничего не говори мне, – пусть кто угодно мне говорит эти дежурные фразы, но только не она. Не моя женщина. – Давай просто помолчим.

– Давай.

И мы молчим. На разных концах провода. И мне становится легче дышать, я ощущаю её поддержку. Знаю, как ей хотелось бы меня сейчас обнять, но я пока не готов. Боюсь расплакаться, как мальчишка. Перед ней нельзя, для неё я должен быть сильным мужчиной. На экране светятся цифры – пятнадцать минут и сорок две секунды. Ровно столько мы молча разговариваем.

– Я люблю тебя, Олечка, – говорю я и, не дожидаясь ответа, отключаю телефон. Уезжаю.

Дома, открыв мне дверь, мама сразу всё понимает, стоит ей только посмотреть на меня. Обнимает меня, прижимает к своей груди, как в детстве, когда я падал с велосипеда или роликов.

– Мам, не надо, – произношу я из последних сил. Мне не нужна её жалость.

– Мой руки, – отпускает меня и делает несколько шагов назад, – кормить буду.

– Я не хочу.

– Я сказала, мой руки и на кухню.

Ослушаться не могу, плетусь в ванную комнату. Там умываюсь ледяной водой, долго смотрю в зеркало.

– Крымов Глеб Юрьевич – хирург, – говорю своему отражению. – Хирург, – медленно по слогам произношу несколько раз это слово. – Хирург.

Закрываю кран, вытираю лицо полотенцем. На кухне по телевизору показывают очередной медицинский сериал. Увидев меня, мама переключает его на музыкальный канал. Она уже накрыла для меня стол. Ароматный борщ, любимое пюре с котлетами сегодня не вызывают во мне аппетита. Присаживаюсь на привычное место.

– Мам, я правда не голоден, – повторяю я, смотря на наполненные тарелки.

– Поесть надо, хоть немного, – она смотрит на меня обычным взглядом, в нём больше нет ко мне жалости и сострадания, и мне от этого

легче. Понимаю, что ей трудно держать лицо передо мной, и я ей за это безумно благодарен. Мама присаживается рядом, невозмутимо смотрит, как я пытаюсь есть, но при этом выдаёт свою нервозность руками, теребит кухонное полотенце. Заметив, что я смотрю на это, резко отбрасывает его в сторону. Встаёт и уходит к шкафчикам. Открывает один из них, достаёт что-то. Погрузившись в свои мысли, не замечаю, как передо мной оказывается стопка, в которую мама наливает водку. Возмущённо смотрю на неё, ведь знает, что я не пью.

– Так надо, – твёрдым голосом произносит она. И наливает и себе. – Как его звали?

– Егоров Роман.

– Упаси Господь его душу, – шёпотом произносит мама и, морщась, несколькими глотками выпивает водку. Я опрокидываю стопку следом за ней. После этого мама быстро убирает рюмки со стола.

– Если после каждого пить, спиться можно, – комментирую я практически шепотом, но мама услышала. Разворачивается ко мне, смотрит прямо в глаза.

– Не смей такое говорить. Ты знал, в какую профессию шёл, я тебя предупреждала. Был бы юристом, сидел бы в кабинете…

– С бумажками копался. Ты же знаешь, это не моё.

– Не моё, не моё. А что твоё?

– Не знаю.

– Знаешь. Всё ты знаешь, просто этот момент пережить надо и идти дальше. Вспомни, сколько людей ты уже спас, и подумай, скольких ещё спасешь. Помнишь, жениха к вам прямо со свадьбы с ножевым привозили?

– Ты про Фёдорова Кирюху говоришь? – учились с ним мы в параллельных классах, мама общается с его родителями.

– Про него. Ты парня оперировал впервые один, и ты его спас. У него недавно сын родился, он его Глебом назвал. А девчонку, которую одноклассницы в туалете школы избили, ты с того света вытащил. Вспомни её благодарные глаза при выписке. Лучше об этом думай. Ешь.

– Спасибо, мам, – и это «спасибо» вовсе не за еду или спиртное. За моральную поддержку и понимание.

Доев обед, я ухожу в свою комнату, мама меня больше не беспокоит. Несколько часов я лежу на кровати и смотрю в потолок. Слышу, как хлопает входная дверь, папа пришёл с работы, значит уже восемь вечера. Мама встречает его, они разговаривают сначала в коридоре, потом на кухне. Мама гремит посудой, папа включает телевизор на любимый спортивный канал. Надо бы выйти, пообщаться, но я не хочу. Никого не хочу видеть. Через час голоса стихают, они уходят в спальню. И снова спасибо им за то, что не стали беспокоить. Звук телевизора через стенку прекращается, в коридоре гаснет свет, в окне темнота. Пытаюсь уснуть, но не могу. Долго ворочаюсь, даже как в детстве пытаюсь посчитать до ста. Раньше срабатывало, засыпал на сорока трех примерно, а тут досчитал до пятисот – и без толку. Не могу больше. Сажусь посреди кровати, включаю прикроватную тумбочку, смотрю на часы. Два часа пятнадцать минут. Оля уже спит. Выключаю свет и снова

ложусь в кровать. Снова считаю, не помогает. Беру с тумбочки сотовый и набираю номер такси. Через три минуты приходит уведомление о том, что машина меня ожидает. Стараясь не шуметь, я ухожу. Таксист курит прямо в салоне, ожидая меня. Запах табака теперь меня не раздражает, как раньше. Расплатившись за поездку, прошу у таксиста сигаретку. Он уезжает, а я присаживаюсь на скамейку у подъезда. Выкуриваю вторую сигарету в моей жизни. Секретный код от домофона я знаю, ключ не нужен, быстро набираю нужную комбинацию цифр и вхожу в подъезд. Коротко звоню один раз в нужную мне квартиру и жду. Никто не открывает. Может, она осталась в клинике на дежурство? Беру сотовый, чтобы набрать её, но в этот момент дверь открывается. Прислоняюсь головой к дверному косяку, не вхожу.

– Почему не спрашиваешь кто? – заботливо интересуюсь я. Так и хочется по заднице надавать за такую беспечность.

– Я знала, что это ты.

– Впустишь?

Дверь открывается шире, приглашая меня пройти в квартиру. Разуваюсь, снимаю куртку и сразу прохожу в спальню.

– Ты курил?

– Да.

Быстро раздеваюсь до белья и забираюсь под тёплое одеяло. Ольга обнимает меня со спины.

– Не надо больше.

– Не буду.

Я накрываю ладонью её пальчики и засыпаю. Мгновенно.