Глава 24

Глеб

Самая нелепейшая ситуация в моей жизни. Мы с Ольгой стоим посреди спальни будто школьники, которых застукала за «горяченьким» строгая мать.

– Вита, что ты здесь делаешь? – шёпотом спрашивает Оля, быстро завязывая на себе халатик.

– Вообще-то живу, – девушка опускает дорожную сумку, та с грохотом падает на пол. – Или ты меня уже выселила?

– Нет, – опешивши от ледяного тона дочери, Ольга начинает оправдываться. – Я… Мы…

– Поняла я уже, что вы тут делали, – ещё один унижающий взгляд на мать. – Извините, что помешала. Надо было предупреждать, я б на улице погуляла, – столько яда в её голосе, что мне просто хочется заткнуть её рот ладонью и вывести на хрен из комнаты, но права на это я не имею – В принципе я и сейчас могу уйти. Сколько вам времени необходимо? Минут пятнадцать хватит? Нет, за десять управитесь, как кролики, по-быстренькому, – с каждым её словом Ольга становится всё бледнее и бледнее.

– Виталина, остановись, – не выдерживаю я, с трудом сдерживая бушующие во мне не совсем адекватные эмоции, стараюсь говорить спокойно и примирительно.

– А тебе слова вообще не давали, – бросает на меня гневный взгляд, словно я её муж и она меня с любовницей на супружеском ложе застукала, теперь Оля ей не интересна, всё внимание и негатив обрушивается на меня. – Или и ты тут теперь тоже живёшь? Манатки успел разложить по шкафам, вещи моего отца выбросили или в сторонку отложили? Спишь на том же месте, что и он? – Оля закрывает лицо ладонями и оседает на постель. – Мне теперь тебя папочкой называть?

– Не говори глупости, Вита, – еле дыша, произносит Оля.

– Глупости? А-а-а. Просто так, значит, трахаетесь, без обязательств. Ну, тоже неплохо, для здоровья полезно, вы же врачи, вам лучше знать, что полезно, а что нет, – она замолкает, сверлит нас взглядом наполненным презрением и отвращением.

Мне плевать на неё и её мнение, за Ольгу переживаю, она совсем «никакая». Я наивно предполагаю, что на этом закончилось представление и Вита, наконец, выйдет отсюда, не забыв, конечно, громко хлопнуть дверью напоследок. Но она разворачивается ко мне, набирает полную грудь воздуха и выдаёт:

– А как же твоя большая и светлая любовь, Глеб? Твоя девушка знает о том, что ты с моей мамой зажигаешь?

Вот оно в чём дело? Ты думаешь, что мать твоя о «моей любимой девушке» не знает, и ты решила меня унизить в её глазах. Низко и подло действуешь, малышка, да только мимо.

– Я люблю твою маму, – смотря в её глаза, признаюсь я. – И это о ней я тогда тебе говорил.

– О ней? – очень удивлённо переспрашивает Вита, и я утвердительно киваю, слегка улыбаясь. – То есть ты? – девчонка явно не ожидала подобного поворота событий, быстро переводит свой взгляд от меня на маму и обратно. – Она ж старая для тебя? – выдавливает из себя отвратительные слова, смотря на собственную мать, как на ничтожество.

– Рот закрой, – я прерываю её, повышая голос, терпение у меня не бесконечное и оно на грани сейчас. Виталина довольно много гадостей наговорила, пора уже и заканчивать фонтанировать оскорблениями женщины, которая подарила ей жизнь. И я готов защищать любимую даже перед её дочерью, даже если она сама будет против моей поддержки. – Я люблю Ольгу, – чётко повторяю я, чтобы эта пигалица запомнила эту фразу навсегда. – И её возраст меня не смущает.

– Её, видимо, твой возраст тоже не смущает, – не унимается она, однако вывести из равновесия меня не удалось, так что она переключается снова на мать. – Что, мамочка, на молоденьких потянуло? Не стыдно людям в глаза смотреть? Его сыном твоим не называют? Или вы никуда вдвоём не ходите? Кафе? Рестораны? Магазины? Нет? Только в спальне пересекаетесь?

Я замечаю слёзы на щеках любимой.

– Ты меня достала, – всё-таки терпение у меня лопнуло, подхватываю девицу за локоть и волоком тащу в её комнату, завожу туда, не церемонясь, отталкиваю в сторону кровати. – Лучше тебе сейчас не выходить, могу неадекватно среагировать.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю, – закрываю дверь перед её носом.

– Я в полицию на тебя заявлю. У меня вся рука в синяках, – кричит она через дверь.

Достаю из кармана свой сотовый, набираю экстренный номер. Возвращаюсь в её комнату, резко открываю дверь, отчего девчонка шарахается в сторону от неожиданности. Я не смотрю на неё, бросаю телефон на кровать, в динамике слышится голос оператора службы спасения.

– Ответь, адрес можешь этот назвать, я уходить никуда не собираюсь, – снова выхожу и закрываю за собой дверь.

Делаю несколько шагов в сторону спальни, дверь позади меня открывается, и я жду снова тираду оскорблений. Но вместо этого в полной тишине вижу, как в стену напротив «летит» мой телефон и разбивается вдребезги. Дверь с грохотом закрывается вновь. Молча подхожу к обломкам, перебираю, нахожу сим карту. Убираю её в карман джинсов, остальное выбрасываю в мусорное ведро.

Захожу в комнату Ольги, она уже не сидит на кровати, а стоит у окна ко мне спиной. Руками обнимает вздрагивающие плечи, она плачет, и я теряюсь от волнения. Подхожу к ней, прижимаю к своей груди, пусть ощутит, как часто бьётся моё сердце. Я знаю, что она сейчас хочет мне сказать, в эти минуты, что я потратил на общение с Витой, она обдумывала прощальную речь, поэтому не даю ей шанса начать последний наш разговор.

– Ты только ничего не говори сейчас, пожалуйста, – и мне совсем не стыдно, что я умоляю её об этом. Прижимаю её дрожащее тело к себе сильнее, пытаясь согреть и защитить. Не знаю, что говорить дальше, как переубеждать её заранее обдуманные железные доводы, просто говорю то, что чувствую давно, то, что приходит в голову в этот момент. – Я знаю, что я не достоин тебя, я не тот мужчина, о котором ты мечтала бессонными ночами, – целую её в щёку и вдыхаю аромат волос поглубже, чтобы запомнить его. Честно, не уверен, как закончится этот день и будет ли у меня ещё возможность вот так держать её в своих руках. – И, возможно, что ты действительно рядом со мной комплексуешь, – разворачиваю её к себе, беру лицо в свои ладони, вытираю большими пальцами слёзы, трепетно придерживаю её лицо так, чтобы смотрели друг на друга «глаза в глаза». – Но пойми, это ж такая ерунда, для меня это неважно, мне плевать на взгляды, слова и мнение других людей, я люблю тебя. Только ты важна. Ты для меня самая дорогая, желанная, красивая. Я не прошу тебя говорить мне о любви сейчас, я лишь прошу о честности между нами. Не ври мне, что ты не испытываешь чувств ко мне. Не ври себе, что сможешь забыть обо мне, как только я покину этот дом. Не надо…

– Глеб, – её руки неуверенно ложатся на мою грудную клетку, слёзы снова катятся по её щечкам и капают на футболку, оставляя мокрые пятнышки.

– Можешь выгнать меня сейчас, возможно, я даже уйду, но прежде чем сказать эти слова, запомни, что это ровным счётом для меня ничего не будет значить. Я не перестану считать тебя своей. Я не отступлюсь и не отпущу тебя. И завтра, открыв свою дверь, ты встретишь меня, – кладу её голову себе на грудь, глажу ладонью по рыжим волосам. – Знаю, что, выбирая между нами двумя, ты всегда выберешь дочь, – она напрягается в моих руках, замирает, стоит неподвижно, словно статуя. Мне самому сейчас очень плохо от осознания сказанных мною слов, по спине бегут ледяные мурашки, но я продолжаю: – Я не осужу тебя за это решение никогда, – целую её в макушку. – Но прошу, не надо делать выбор, дай нам шанс. Дай нам время.

Ольга

От его слов в горле застыл ком. Я никогда не чувствовала себя такой любимой, необходимой и защищённой. Сейчас, стоя в его объятиях, мне ничего не страшно, даже отвратительные слова своей дочери я готова пропустить мимо, будто она не говорила, а я не слышала. Чувствуя его сильные мужские руки на своей талии, я понимаю, что не готова сказать ему «прощай». Возможно, я должна сейчас оборвать наши отношения, и это будет правильно, но язык не поворачивается. Я лишь сильнее прижимаюсь к нему. Мы ещё несколько минут стоим в тишине, смотря в окно. «Она для тебя старая», – сказала моя дочь. Моя дочь!!! И она права. Но я ждала этих слов от кого угодно, только не от собственного ребенка. От неё мне хотелось получить поддержку, а не осуждение. Обидно и больно. Душа рвётся на части, но я выполню просьбу Глеба, дам шанс нашим отношениям.

Глеб ушёл спустя час, я попросила. Мне нужно поговорить с дочерью тет-а-тет.

– Вита, открой, – стучу в запертую дверь комнаты дочери. Но меня игнорируют, впрочем, ожидаемо. Стою несколько минут, прислушиваясь к тишине за дверью. Не откроет. Упрямая. Ухожу на кухню. На столе стоит недоеденный ужин Глеба, он даже не притронулся. Убираю всё со стола, достаю сковороду и жарю любимый омлет дочери с овощами. Снова накрываю на стол. Приправляю омлет зеленью, как она любит. Возвращаюсь к закрытой двери.

– Вита, иди покушай, – реакции никакой, эта тишина мне кажется гробовой, под ложечкой тревожно сосёт. – Вита, я обещаю, что буду в своей комнате, не выйду. Я твой любимый омлет пожарила, покушай, пожалуйста.

В подтверждение своих слов я ухожу к себе, закрываю плотно дверь. Присаживаюсь на кровать, обнимая руками колени. Мне очень страшно. Неизвестность будто высасывает из меня жизнь, я слабею. Беззвучно произношу молитву «Отче наш». На седьмой молитве я замираю, затаив дыхание, дверь соседней комнаты несмело открывается. Судя по звуку шагов, она идёт в ванную. Надеюсь, что дочь всё же пройдёт на кухню и пообедает. Сама же на цыпочках подхожу к двери, прислоняюсь ухом к дереву. Жду. Нет, после ванной она снова запирается в своей комнате, демонстративно громко хлопнув дверью. Некий сигнал мне, можно выходить. Набираю на сотовом сообщение ей: «Давай поговорим». Снова возвращаюсь на кровать. Смотрю на погаснувший экран телефона несколько минут. Не отвечает. И я не знаю, что написать ещё, чтобы пробить её броню. Я перед ней ни в чём не виновата. Я не должна оправдываться. Что ещё может сказать мать своему ребёнку? То, что произносила каждый день, с того момента, как взяла на руки крохотное тельце дочери в родильной комнате. Набираю новое сообщение: «Я тебя люблю». Не успеваю отправить, на всю квартиру разносится тяжёлый рок. Вита не слушает такую музыку, да и я не являюсь поклонником подобного репертуара. Это она делает назло мне. Закрываю руками уши, громкость максимальная, музыка отвратительная. Хорошо, что время ещё рабочее и соседей нет дома, иначе на нас бы точно написали заявление участковому. Как в прошлый раз. Да, это не впервые. После смерти отца ей было очень трудно, и однажды вот так же встретила меня с работы. Наученная горьким опытом, я понимаю, что возмущаться и просить убавить громкость бесполезно, будет только хуже. «Кто кого» называется этот протест. В прошлый раз я сломалась, сдалась. Сидела под её дверью, плакала и умоляла, и она сжалилась. В наших отношениях она всегда стоит выше, всё для неё и ради неё, она словно на божничке, на которую я молюсь. И я искренне верю, что это правильно. Всё-таки она моя дочь. Моя плоть и кровь. Но сегодня я не хочу умолять, я не чувствую вины. Я не хочу унижаться. Переждать. Надо просто переждать, ведь когда-нибудь ей надоест эта вакханалия?

А впрочем, зачем ждать? За окном прекрасная погода, у меня выходной, и я давно не гуляла по улице просто так. Надеваю удобные джинсы, свитер, распускаю волосы. Выхожу из спальни, дверь оставляю открытой, чтобы дочь заметила моё отсутствие, когда выйдет из комнаты. А она выйдет. В коридоре музыка звучит ещё громче, и я с ужасом понимаю, как она там «глохнет» от басов. Но это же её выбор. Быстро одеваюсь и выхожу из квартиры.

Как оказалось, прогуляться не такая уж и простая задача. Мысли дома, с дочерью. Иду, не зная куда и не замечая ничего вокруг, в голове постоянно крутятся какие-то фразы.

– Осторожно, женщина! – кричит велосипедист, которому с трудом удаётся избежать нашего столкновения. И как я попала на велосипедную дорожку? Не помню. Я просто шла. Такая прогулка казни подобна, только над собой измываюсь. Хватит. Разворачиваюсь. По дороге домой захожу в магазин, зачем-то покупаю торт.

В подъезде тишина, кошмарная музыка не разносится по этажам. Это хорошо. Возможно. Не зная, что меня ожидает дальше, открываю дверь. Может, Вита тоже ушла? Нет. Окидываю взглядом коридор, её куртка и обувь на месте. Дорожная сумка так и стоит посреди коридора. Забираю её. Вытаскиваю вещи, закидываю в стирку, документы аккуратно складываю стопочкой на столе. Кипячу чайник, ставлю торт посреди стола. Готовлю две чашки. Я не уверена, что она придёт, но я так привыкла. Я делаю это на автомате.

Неловкое движение рукой – и одна из чашек летит на пол, разбивается на мелкие осколки. Собираю их, стараясь не порезаться, но сегодня же не мой день. В безымянный палец врезается один из самых мелких осколков. Пинцетом никак сама не могу достать его, слишком маленький.

– Давай я помогу, – ко мне подходит дочь и протягивает руку, я отдаю ей пинцет.

С первого раза ей удаётся вытащить осколок, теперь в месте ранки проступает кровь, застывая маленькой капелькой.

– Чай будешь? – с надеждой в голосе спрашиваю я.

– Да.

– Тогда нарежь торт, – отворачиваюсь от неё, чтобы достать тарелки. Но чуть не роняю их на пол, когда её ладошки обнимают меня со спины.

– Прости меня, мама.