Глава 26

Ольга

Время тянулось словно резина, за эти несколько минут передо мной пронеслась вся наша жизнь с того момента, как я узнала о своей беременности, до сегодняшнего утра. Выломать дверь плечом не вышло. И только после двух ударов ногой дверь открылась, повиснув на петлях. Виталина сидела на холодном кафеле, облокотившись на ванну, смотрела на нас безжизненным взглядом, а на полу растеклась кровавая лужа.

– Господи, – только и смогла я произнести.

Всё. Ступор. В клинике, когда поступают пациенты, ты мобилизуешься, чётко выполняешь свою работу, а тут страх сковал меня, даже дышать перестала, стою и просто смотрю на неё.

– Ольга, беги скорей в машину, неси мой чемоданчик, – тараторит врач скорой помощи, подбегая к моей дочери. – Оля!!! – громко кричит он, выводя меня из коматозного состояния. – Чемодан. Бегом!!!

И я действительно побежала. Встала у лифта и зачем-то жму на кнопку. Потом вспоминаю, что света нет и лифта мне не дождаться, бегу по лестнице вниз. Без слов распахиваю дверь скорой помощи и тяну на себя чемодан.

– Ольга Александровна, всё в порядке? – обращается ко мне водитель, пребывая в недоумении от моего внешнего вида.

– Соседке плохо стало. Сердце, – быстро отвечаю я, закрывая дверь, он же следом за мной выскакивает из машины.

– Может, помощь нужна?

– Нет, – резко отвечаю я, – мы сами.

Снова бегу, чемодан жутко тяжёлый, но я не чувствую этого. Мною движут эмоции. Там моя дочь, и ей нужна моя помощь.

Забегаю в ванную, но там уже никого нет. Стою с этим чемоданом в руках и не знаю, куда двигаться дальше, я словно и не у себя дома.

– Ольга, мы в спальне, – слышу я.

Виталина лежит на моей кровати, голова расположена так, что я не вижу её глаз. Запястье зафиксировано на сложенном в несколько раз моём банном полотенце.

– Она в сознании. Давай без истерик, – тихо говорит Игорь Степанович, открывая свой чемоданчик.

– Переливание крови? – начинаю соображать, что необходимо пациентам в подобных ситуациях.

– Не понадобится. Крови мало потеряла, порез неглубокий. Я сделаю сейчас защипы, чтобы остановить кровотечение, но нужно зашивать, я позвонил Мартынову.

– Кому?

– Олегу, – поясняет он.

– Зачем? – врач смотрит на меня, как профессор на первокурсницу, которая никогда ещё не открывала медицинскую энциклопедию, но пришла при этом сдавать сессию.

– Оля, здесь нужен хирург, рану надо зашивать. Это ж не порез, который зелёнкой можно прижечь. Ты же понимаешь, что везти её в клинику нельзя.

– Понимаю.

Пока врач выполняет свою работу, стараясь не смотреть на руку дочери, я осторожно присаживаюсь на край кровати. Из меня будто высосали жизнь, с трудом держусь на ногах. Слегка касаюсь лодыжки, но она медленно отодвигает ногу. Я не смотрю в её глаза, потому что, если это сделаю, начнётся истерика. Я чувствую, как она уже начинает накрывать меня. Дождаться бы момента, когда врач уйдёт. Слёзы непроизвольно текут

по щекам, и я вытираю их, чтобы коллега не заметил. Часто моргаю, чтобы глаза не слезились, и глубоко дышу. Неожиданно в комнату входит Глеб и тоже с чемоданчиком, только на этом эмблема нашей клиники. Неужели я входные двери не закрыла? Не помню. Скорее всего, нет.

– Игорь Степанович, Ольгу напоите успокоительным, желательно, на кухне, – просит Глеб врача.

– Конечно, – соглашается тот, снимая латексные перчатки. – Пойдём, Олечка, надо выпить очень невкусную таблеточку.

– Я не пойду, – замотала отрицательно головой. Не хочу оставлять дочь одну.

– Ольга… – начинает Глеб, но, бросив взгляд на коллегу, продолжает: – Александровна, выйдите, – твёрдо и чётко произносит Крымов. Вижу в его руке иглу с хирургической ниткой, к горлу подступает тошнота.

– Пойдём, Олечка, – тянет к выходу меня Игорь Степанович. И я нехотя повинуюсь.

Проходя мимо ванной комнаты, замечаю, что уже дали свет и яркая лампочка освещает маленькое пространство. На полу валяются какие-то бумаги, в приглушённом свете я их заметила не сразу. Смотрю на них и ужасаюсь. Это портреты. Нарисованные её рукой. И на каждом из них – Глеб. Игорь Степанович тоже видит это, но тактично отводит глаза в сторону и уводит меня оттуда. На кухне он усаживает меня на табуретку, сам наливает мне воды. Из кармана достает какие-то капли, видимо, заранее взял из чемоданчика своего.

– Пей.

Делаю несколько глотков и хочу отставить бокал, но под давящим взглядом Игоря Степановича допиваю до конца.

– Оформлять её я не буду, сама знаешь, что в этом случае её поставят на учёт к психиатру.

– Спасибо, – безжизненно произношу я.

– Но ты пообещай мне, что к специалисту вы обратитесь сами.

– Обязательно.

– Что ты сказала водителю?

– Что соседке плохо с сердцем?

– Вот и хорошо, будем придерживаться этой версии.

– Игорь Степанович, если бы не вы, – слёзы вырываются вместе со всхлипом. Я не могу остановить их поток. Мужчина лишь присаживается рядом со мной и ободряюще прижимает к груди.

– Поплачь. Тебе это необходимо. Поплачь. Минут через десять лекарство подействует.

В кармане медицинского мужского костюма раздается трель звонка.

– Поеду я, Оль. Вызов. Я сделал всё, что мог.

– Вы спасли ей жизнь.

– Я позвоню попозже, узнаю, как вы тут.

– Я буду ждать.

Закрываю дверь за ним и направляюсь в спальню. Но не успеваю войти, в дверях сталкиваюсь с Глебом.

– Как она? – спрашиваю я, обеспокоенно смотря на кровать через его плечо.

– Спит. Игорь Степанович укол ей поставил. Проспит часа три-четыре. Ты выпила лекарства?

– Да.

Он, наконец, обнимает меня, вдыхая аромат моих волос.

– Я очень испугался.

– Я тоже. Безумно. Почему приехал ты, а не Олег?

– Мартынов уже собрался ехать, но я его остановил. Ты не хотела, чтобы приезжал именно я?

– Я этого не говорила. Просто Игорь Степанович сказал, что звонил Олегу. А приехал ты. Почему не Олег? В общем, не слушай меня, я не понимаю, что говорю. Спасибо тебе.

– Мне не за что. Всю работу сделала скорая.

Мы снова возвращаемся на кухню, ставлю чайник. Мы присаживаемся напротив друг друга и слушаем, как закипает чайник при полной тишине.

– Ты думаешь, что она это сделала из-за нас? – наконец, спрашивает он.

– Безответная любовь и соперница в лице матери – очень веские доводы, чтобы сделать подобное, наверное.

– Ты действительно так считаешь?

– Я растеряна. Вернее сказать, я словно потеряна в пространстве. В моей голове не укладывается тот факт, что моей дочери сегодня уже не было бы на этом свете. Я бы пришла после работы, а она там лежала, уже истёкшая кровью. Мне так страшно, Глеб. Мне в жизни никогда так страшно не было.

– Я не знаю, что тебе сказать на это. Ничего, кроме того, что я люблю тебя.

– Я хочу к ней. Можно я пойду в спальню?

– Конечно.

Я встаю со своего стула и быстро иду к выходу.

– Оля, мне остаться?

***

– Оль, я буду звонить каждый час, – целуя меня на прощание, говорит Глеб.

– Не надо так часто звонить, да и что изменится через час, если Вита ещё часа три спать будет? – я стою в коридоре, опёршись на стену. Глеб стоит напротив меня, уже в открытых дверях. – Я сама позвоню.

– Обещаешь?

– Обещаю. Возвращайся в клинику, у тебя смена, не хочу, чтобы тебе влетело из-за меня от Коршунова.

– Ладно, побегу, – нежно прикасается своими губами к моим и выходит из квартиры. Закрываю следом за ним дверь. Прислонившись спиной к двери, слушаю, как приходит лифт и, открыв и закрыв чуть скрипя двери, увозит от меня Крымова. Он всё дальше и дальше от меня, и от этого

мне становится не по себе, будто в последний раз это: разговоры, объятия, поцелуи.

Тихо захожу в спальню, Виталина спит. Подхожу к ней, присаживаюсь на колени около кровати, прикасаюсь ладонью к волосам, глажу. Реснички едва шевелятся, губы едва приоткрыты, грудная клетка мерно двигается. Живая. Моя девочка живая. Снова слёзы предательски текут по щекам.

Когда я узнала о том, что беременна, я очень сильно испугалась. Только неделю назад мне исполнилось восемнадцать. Родители на дне рождения поздравляли меня словами: «ну вот ты теперь совсем взрослая, совершеннолетняя». Они и не догадывались, насколько взрослой я стала. Об аборте я даже и не думала, сразу решила, что буду рожать. Разве можно убивать ребенка, пусть и не рождённого? Конечно же, нет. Мы с Колей поженились. Родилась Виталина. Сорок семь сантиметров и весом три восемьсот. Шестнадцать часов родов, казалось, что они никогда не закончатся и я раньше умру от болевого шока. Но когда мне на грудь положили мою девочку и она закричала, я забыла обо всем на свете. Только она стала центром моей вселенной, смыслом жизни. Когда ей было девять месяцев, она очень сильно заболела, страшный кашель и высокая температура. Она совсем не могла лежать, сразу задыхалась, из-за этого она не могла сосать грудь. Мне пришлось постоянно сцеживать молоко и пытаться кормить из бутылочки стоя. А она выплевывала соску и рыдала от голода, и я никак не могла объяснить, что там в бутылочке её любимое мамино молочко. Так я сутками носила её на руках столбиком, пытаясь то накормить, то усыпить. Ночами спали с мужем посменно по два, три часа. Месяц мы жили в таком ритме. В один из таких дней я упала в обморок с ней на руках. Муж был на работе. Когда я очнулась, дико испугалась. В комнате была тишина, а малышка лежала рядом со мной. Первая моя мысль была – я убила её. Истерика накрыла меня мгновенно. Я закричала. И от моего крика Вита проснулась и заплакала. Она просто спала. Я прижала её тельце к себе и целовала, обещая, что никогда не брошу, всегда буду оберегать. Всю жизнь старалась быть идеальной матерью, нет, я не потакала всем её капризам, временами я была строгой и непреклонной. Однако я всегда старалась понять её, встать на её место и оценить ситуацию её глазами. И у меня получалось это, но после смерти мужа ниточка между мной и дочерью словно оборвалась. И все это время я судорожно пыталась ухватиться за ускользающий конец этой нити. Но всё тщетно, обстановка между нами накалялась на пустом месте. Неловкое слово, действие, взгляд, всё было поводом поскандалить. Но я ни разу не пожалела о том, что родила её, даже вчера, когда она меня оскорбляла и называла старой бабой, я понимала природу её агрессии и не могла злиться. Единственное, в чём я себя виню, это то, что не смогла предугадать её действий, даже не думала, что она способна на такой поступок. Мне всегда казалось, что она очень любит жизнь. Неужели чувства к Глебу настолько сильны, что жить без него ей выносимо? Что лучше умереть, чем жить без него? Встаю с колен и ложусь рядом с дочерью, прижимаю к своей груди, целую макушку, волосы, глажу руки, плечи. А если бы я не успела? Нет. Даже думать не хочу о том, как бы она лежала в гробу. Незамужних же хоронят вроде в свадебном белом платье. Хватит!!! Мысленно кричу на себя. Нельзя об этом думать!!! Всё обошлось. Нет-нет, но в голове появляется эта ужасная картинка, и я сильно жмурюсь, чтобы прогнать это видение. Нет. Не будет этого. Я всё сделаю, чтобы этого больше никогда не повторилось. Она спит, а я лежу рядом и любуюсь.

– Мам, – слышу сквозь сон тихий голос дочери. Неужели я задремала? Ведь старалась же не засыпать. – Мама.

– Что, Виточка? – спрашиваю я, целуя её в щёку.

– Пить хочу.

Я быстро поднимаюсь с кровати и бегу на кухню. Наливаю бокал воды. И почему я заранее об этом не подумала? Нахожу в шкафу небольшой графин, наполняю его водой. Ставлю его на прикроватную тумбочку. Подаю ей бокал, сама же придерживаю его за донышко, пока она делает несколько глотков, после отдаёт бокал обратно. Держа его в руках, присаживаюсь рядом с ней. Рука невольно тянется погладить её по плечу. Мне необходимо прикасаться к ней, я до сих пор не могу поверить, что всё обошлось, мне нужны доказательства: её дыхание, тёплые руки, голос.

– Не надо, – шепчет она, пытаясь отодвинутся от меня. – Почему я здесь? Я не хочу лежать в этой постели.

– За что ты так со мной? – глотая слёзы, спрашиваю я. – Как ты решилась на этот ужас? Ты подумала о том, как бы я жила без тебя? Ты же для меня весь этот мир. Я люблю тебя больше всего на свете.

– А его ты как любишь? – от её вопроса мурашки бегут по спине. Я не знаю, как ответить, чтобы не усугубить ситуацию, она только начинается открываться, и не хочу, чтобы она замкнулась снова.

– Так ты из-за Глеба это сделала? Из-за нас с ним? – она молчит в ответ, отводя от меня свой взгляд. – Я видела его портреты на полу. Ты их рисовала.

– Почему он выбрал именно тебя? – спрашивает она, так и не смотря на меня. – Что в тебе есть такого, чего нет во мне? Ведь я моложе.

– Я не знаю, – отвечаю я, вытирая слёзы. – За его чувства я не могу быть в ответе.

– Он мне сказал, что мы не можем быть вместе, потому что он любит другую. Любит давно. И ею оказалась ты. Ты та, ради кого он просыпается по утрам, с кем хочет засыпать. Я не смогу наблюдать за этим. Я не выдержу, – она начинает плакать. – Мам, мне очень больно.

Срываюсь, прижимаю её к себе, и она обвивает меня своими ручками.

– Почему ты просто со мной не поговорила?

– О чём? Он любит тебя. И это не исправить. И ты его любишь. Я это вижу. Ты смотришь на него не так, как на других мужчин. Я не хочу вам мешать, но и рядом находиться невыносимо. Не хочу. Ничего не хочу. На душе пустота. Всё вокруг бесцветно и неинтересно. Меня даже из универа отчислили.

– За что? Ты же на отлично сдала курсовую.

– Я её провалила, поэтому и приехала раньше. Мечте моей строить мосты не суждено сбыться, я бездарность.

– Ты очень талантливая. У тебя просто депрессия, но она лечится. Мы всё исправим.

– Хочешь меня в психушку сдать?

– Если бы хотела, ты бы очнулась уже там. Перестань меня всё время обижать. В чём я перед тобой виновата, что ты постоянно так со мной общаешься? Ведь это началось задолго до появления в нашей жизни Глеба. Что-то тебя мучает, но ты упорно молчишь. За что ты меня всё время наказываешь?

– За то, что родила меня.

– Что? – не верю собственным ушам, ожидала чего угодно, но о подобном даже и подумать не могла.

– Зачем было жертвовать своей жизнью ради того, кто был вам совсем не нужен? Зачем ты меня родила, а? Сделала бы аборт, как папа просил.

Последняя её фраза оглушает меня. В ушах гул стоит.

– Тебе папа это рассказал? – не могу поверить, что он был способен на такое. Но как она узнала? Об этом знали только я и он, и я точно никогда, даже в ссорах с мужем, не вспоминала об этом. Да, первая реакция на известие о скором пополнении привела Колю к мысли об аборте. Он настаивал на нём, грозился, что бросит меня, и я стану матерью-одиночкой. Ушёл. Не испугал. На аборт я не пошла. И он вернулся. Через неделю. С кольцом.

– Не успел. Умер. Но добрые люди открыли мне глаза. Оказывается, я была не совсем желанным ребенком. А как показывает практика, у таких детей жизнь не складывается. Так зачем тогда жить и мучиться?

– Ложь это. Я хотела тебя с первой секунды, как узнала о беременности.

– Ты хотела. Не он. Меня он никогда не хотел.

– Вита, вспомни, как папа любил тебя, вы же были не разлей вода. Всегда вместе. Он души в тебе не чаял.

– Ему пришлось полюбить меня. Пришлось подстроить свою жизнь под меня. А ты когда-нибудь задумывалась, как бы он жил, если бы ты не женила его на себе?

– Женила на себе? Я никогда не добивалась этого.

– А зачем тогда залетела?

–Это вышло случайно.

– Вот, я случайность. Неожиданность. Меня не должно быть.

– Ты хоть понимаешь, какую чушь ты несёшь? Как это не должно было быть? Ты есть. Я желала тебя, девять месяцев носила под сердцем, мечтая поскорее взять на руки. И о папе не смей плохо думать, он был молод, испугался, но потом одумался. Он плакал от счастья, когда взял впервые тебя на руки. Ты была его принцессой. Да он спать не ложился, если тебя перед сном не поцелует. Кто тебе вообще наговорил эти гадости? – она замолкает, не хочет говорить, но я уже в бешенстве от полученной информации и повышаю на неё голос: – Ну???

– Алёна Николаевна.

– Алёна. Какое отношение твоя учительница имеет к нашей семье?

– Самое прямое. Она, как оказалось, была любимой женщиной моего отца.

– Кем она была?

– Алёна Николаевна всегда была добра ко мне. А после смерти отца так вообще опекать меня стала. Дополнительные занятия, причём бесплатные, на уроках всегда подсказывала. Я поначалу думала, что она меня просто жалеет, как-никак отец умер. К тому же она тогда слишком сентиментальная была, беременная же. Тогда, после очередного дополнительного урока, я забыла у неё тетрадь, и мне пришлось вернуться. Но учительницы уже не было, ушла на приём. Её мама меня впустила, чтобы я сама нашла свою пропажу. И вот я захожу в комнату, в которой мы занимались, а на самом центральном месте, которое всегда пустовало во время наших занятий, стоит фотография в рамочке, она и он. Мой отец. Они такие счастливые там, улыбаются, он держит её за круглый живот, – тошнота подступает к горлу. Дышать становится трудно. Не могу это слушать, но Вита продолжает, не щадя меня: – Ты понимаешь, что я говорю. Он её любил. Он бы ушел от тебя к ней. Он бы бросил тебя, потому что по-настоящему влюбился, а на тебе женился только из-за меня. Я сломала вам всем жизни.

– То есть ты поверила словам любовницы? Приняла за чистую монету каждое ядовитое слово. То есть ты для него проблема, нежеланный ребенок, та, ради которой он искалечил свою жизнь. А её ребенок, он желанный? Наверняка она тебе рассказала, как он обрадовался, когда узнал о нём. Я угадала? – дочь опускает голову, подтверждает мою догадку. – Вот тварь.

– А разве это не так?

– Если бы это было так, он бросил бы меня, как только узнал о её беременности или ещё раньше. Но насколько я помню, он погиб, когда она была на восьмом месяце. Что ему мешало уйти? Может, не так и сильно он любил её. Она высказала тебе мечты об их совместном будущем и свою обиду за то, что оно никак не наступает, а ты поверила. И столько лет сходила с ума.

– Но он тебе изменял. Разве тебе не обидно?

– Обидно. Но это касается только меня и твоего отца. Ты тут ни при чём. Ты не виновата, ни в том, что мы поженились, ни в том, что он предпочёл другую, – сказать, что мне больно в этот момент, ничего не сказать. Мне хочется разорвать грудную клетку. Предательство: низкое, подлое, неожиданное. Сколько лет я жила в обмане? Сколько раз он брал меня в нашей постели, возвращаясь от неё? А поцелуи? Я любила целоваться с ним. Если бы я знала, что до меня его губы касались других. Никогда бы не позволила… Противно. Брезгливо.

Встаю с кровати и обессиленными ногами плетусь в ванную комнату. Прикрываю дверь, насколько это возможно – она висит на одной верхней петле – и скатываюсь по стеночке на пол. Слёз больше нет. Только пустота внутри. У предательства нет срока давности. Нельзя сказать, что это было много лет назад и поэтому не считается, нельзя сказать, что если человек,

который нанёс удар в спину, умер, то это тоже не считается, и от этого мне не будет больно. Больно. Очень больно, когда понимаешь, что жизнь твоя – это фарс. Я считала нашу семью идеальной, какая же я наивная дура. Снимаю с вешалки полотенце, затыкаю им рот и кричу.

– Мамочка, ты меня прости, – дочь становится передо мной на колени и покрывает моё лицо поцелуями. – Прости, я не хотела говорить. Не знаю, зачем всё это тебе рассказала. Прости меня. Я всё поняла. Я больше не буду так делать, никогда.

– Девочка моя, любимая, – обнимаю дочь, глажу по спине. – Давай начнем всё заново? У нас всё будет хорошо. Я обещаю.