Глава 22

И сдуваюсь тут же, как проткнутый шарик. Что я скажу сейчас им обоим, если зайду? Выяснять отношения перед главврачом больницы, в каком я свете покажу себя? Никогда не вела себя эмоционально нестабильно. Никто и не знает меня такой, какой я была в последний день в селе перед отъездом. Ревущей безудержно по парню, который мне безумно нравился. И сегодня я весь день держу себя в руках. Сорваться не хочу. Вновь закрываю на замки все двери воспоминаний распахнутые случайно.

Перевожу дыхание. Неожиданная встреча вчера, молнией продрала мое не зажившее, вскрыв старые воспаленные воспоминания, которые прятала, забывала, выкидывала из памяти. Где мой самоконтроль? Я приказала себе десять лет назад забыть его, сквозь боль и слезы, непослушные память и сердце, не желающие оставлять воспоминания, я старалась забыть его.

Но разве можно подготовится к встрече, которую совсем не ждешь? Она расшатала мое годами отточенное равновесие. Растерялась у главного, как тряпка, лишь встретив глаза невыносимо знакомые. И сейчас я не готова к этому разговору. Уверить Саныча в своем хладнокровии я не смогу, нельзя нам с Вахабовым работать вместе. Итог очевиден. Вскоре мне найдут замену. А я смогу перевестись в реанимацию или в ночные в приемное на срочные операции. Так для всех нас будет лучше. Но я хотя бы не буду ломать голову, гадать с чем такие перестановки связаны.

Быстро собираюсь и выхожу из больницы. Рабочий день окончен. Привычный маршрут: автобус, остановка, маршрутка и старая девятиэтажка, приветствующая светом в окнах.

Мама как всегда на кухне посудой гремит. Меня встречает наш серый пушистый антистресс. Задрав хвост обтирается о ногу и начинает мурчать.

– Привет обормот.

Скидываю верхнюю одежду и беру серого нахала на руки. Головой об мою шею гладится, тарахтя как трактор. Соскучился за день, я тоже. Маленьким, дрожащим комочком принесла его с улицы, настолько маленьким, что откармливать пришлось из пипетки.

Данька в комнате с планшетом в наушниках. Взлахмачиваю его макушку и иду к маме.

– Садись, поужинай, – ставит передо мной зеленые щи. Они особо ароматные у нее получаются и вкусные.

Жду, когда она разговор заведет. Знаю это неизбежно, она не отстанет от меня.

– Сегодня опять вовремя домой вернулась. Как ты знакомиться с мужчинами собралась, раз дома сидишь, да на работе? Хоть на свидание с кем пошла бы, развеялась, а? Врач профессия нужная, а два врача в доме и вовсе замечательно.

Угу особенно, когда то один, то другой постоянно на дежурствах и не всегда в одно время. Видится придется только на работе, во время обеденных перерывов.

– Ма-а-ам, не могу я с коллегами. Нам работать вместе, а если не получится ничего? Что делать потом?

– Нос отцовский спрячь свой и с матерью не спорь! Так будешь тянуть в старых девах останешься!

Боже, снова мама со своими претензиями.

Может мне действительно лечь под нож, сделать ринопластику и исправить наконец раздражающую мать часть лица?

– Мам, ты разве не по любви выходила? – пытаюсь напомнить для чего люди женятся.

– Да, по любви, большой, – садится она за стол, взгляд ее затуманивается, уплывает куда-то в даль, в воспоминания. – В Ильяса невозможно было не влюбиться. Такой высокий, статный, чернобровый. Я тогда на подмогу в магазин продуктовый вышла. И в первый же день он, пришел за десятью буханками хлеба. Совсем зеленой была, о замужестве даже не думала. А он пришел вечеров вновь и замуж меня позвал.

Зря я об отце напоминаю. Ведь на своем опыте знаю, что такое любимого потерять. Не навсегда, знать, что он жив, существует где-то, не с тобой, с другой. Не знаю, что больнее, потерять любимого окончательно или жить с таким осознанием.

– Я тоже хочу по-любви, мама, – признаюсь ей шепотом.

Она вздыхает тяжко.

– Ой, не к добру эта любовь, не к добру.

– Как не к добру ма? А мы с Данькой разве не к добру у тебя?

Она снова вздыхает шумно.

– Дети это всегда не только радость, дорогая моя, но и переживания за них. Где-то ударился, где-то поранился, оступился. С девочками все таки проще, тебя вот не тянуло на приключения. А за этими пацанами… Радуюсь, когда он дома сидит, вот так в наушниках, а не шатается где не надо.

Мы сидим с ней молча. Добавить к ее словам ничего не хочется.

– За мужчин своих, всегда переживаний больше, – замечает с грустью.

Пока маму потянуло вспомнить о прошедшем и поделиться опытом, решаюсь задать вопрос со вчерашнего дня меня мучающий:

– Мам, а про Мадину ты что-нибудь слышала?

Она резко взор на меня обращает. С ее лица слетает налет воспоминаний и начинает веять отчужденностью.

– С чего вдруг вспомнила? – встает и начинает посуду прибирать. – Вон харчи свои кушай лучше, стынут.

– Ну, может весточка какая доходила до тебя? – не отстаю, гложет меня до сих пор не выясненная судьба сестренки и совесть больше всего терзает мою душу.

Напрямую спросить не могу я, получала ли она печальные известия? Иначе придется объяснять все обстоятельства, откуда я это узнала, рассказать о нашей случайной встрече и работе с Вахабовым. На откровения такие я пока не готова. Но узнать мне жизненно необходимо. Я второй день в муках неопределенности. Милана не отвечает на звонки, подруга школьная – единственная с кем я связь поддерживала из прошлой жизни.

Серый пушистик снова о ноги мои трется, миску опустошил и ласку выпрашивает.

– Подожди обормот, – пеняю котику, – Мам, ты что-нибудь знаешь?

– Что-нибудь знаю, – испытывает меня неопределенностью.

– Какие весточки до тебя доходили?

Подскакиваю, на стуле удержаться больше нет сил. К раковине подхожу и отнимаю у мамы губку, начиная посуду намыливать.

– Мама! Не томи, рассказывай!

– Да чего уж тут рассказывать? У дяди твоего сердечный приступ случился. Похоронка пришла на его сына. Еле откачали.

– Мама и ты молчала!

Застываю с недомытой сковородкой в руках. Разворачиваюсь к ней лицом, чтобы в глаза посмотреть. Она конфорку под чайником включает. Не прижилась у нас индукционная плита, живой огонь нужен пищу приготавливать – твердо убеждена моя родительница.

– Уж несколько лет как прошло. А у тебя дипломная была, ты и так вся на нервах, я решила не добавлять тебе лишних переживаний. А потом и забылось.

– Мам, как можно было от меня это скрыть? Я с братом не попрощалась, в последний путь его не отправила! – сокрушаюсь.

Сердце тянет в тоске. Скольких еще родных и близких я не увижу из-за расстояния и нелепых разногласий, препятствий и оправданий своей слабости?

Руки опускаются, бессильной себя чувствую, перед несправедливостью этого мира. Будто сама жизнь, радость и счастье мимо меня проходят, годы проходят, а я пустая, ни к чему кроме работы не годная. Ни для счастья своего, ни для семьи.

– Не вини себя. – мама за плечи меня приобнимает в утешении. – Я посчитала так будет лучше для тебя.

А про Мадину я ничего не слышала. Кажется, она до сих пор замужем, детки растут.

Если мама ничего не слышала о ее смерти, значит и слухи по больнице бродящие, пустые. Настораживает только одно, что все эти слухи вокруг Вахабова крутятся.

– Щи мои так и не попробовала, – жалуется на меня родительница.