Глава 24. Воля к свободе

Большая часть измученных и упавших духом пленников Грахама очень скоро перестала вести счет однообразным безрадостным дням. Но к ним нельзя было отнести Дункана, Донована и их нового знакомого аравийца Зафара. Каждый из них упорно отмерял путь расставания с дорогими сердцу вещами: будь то свой край, родовой клан, друзья или возлюбленные.

Трудный морской путь, который преодолели эти три невольника, только закалил их дух и волю к свободе.

Однако так легко переносимая аравийцем Зафаром жара пустынного края, в котором оказались путники-невольники, становилась мучительным и безжалостным палачом для пленников-европейцев. Теперь была очередь Зафара позаботиться о благосостоянии Дункана и его соратника Донована. Город, в котором оказались «люди» Грахама: и наемники, и невольники, Зафар знал, как свои пять пальцев.

И хотя сарацина нельзя было назвать общительным спутником, Дункану стало известно, что не этот город он почитал своей колыбелью. Зато с этим уголком пустынной земли его связывал не один год торгово-деловых отношений. По скупым обрывкам фраз араба можно было сделать предположение, что Зафар в прошлом слыл непростым смертным в краю отцов. Разжигало любопытство: «Как же стало, что Зафара, как «неугодного» сделал рабом европеец?»

Уже неделю Грахам ожидал начало торгов на невольничьем рынке. Он рассчитывал на прибытие какого-то состоятельного бейлербей-пашу[21] и на его расточительность относительно хорошего товара. Поэтому эту неделю Грахам приводил в надлежащий вид свой «живой товар»: откармливал, «отскабливал», оказывал, если была такая необходимость, медицинскую помощь.

Во время одного из таких медицинских обходов Зафару удалось незаметно «одолжить» у дряхлого эскулапа[22] скальпель. Вещь-то хорошая, авось пригодиться!

Перед следующим вечерним отбоем Дункан перекинулся парой фраз с Зафаром так, чтобы услышать их мог только Донован:

— По-моему, у тебя есть соображение, как отсюда выбраться, Зафар? — он заметил, как сарацин припрятывал хирургический нож.

— Есть одна мысль.

— Поделишься? — воодушевился Донован, уверенный, что отношения с арабом сложились у них доверительные.

— Боюсь, поделиться нам придется еще с несколькими бедолагами. А уж кому из нас повезет… — он вкратце изложил идею побега и предложил обсудить мелочи на рассвете уже с теми, кому, по их мнению, можно было бы довериться. — Бежать придется послезавтра, пока не начались торги, потом такого случая не предвидится. Мне кажется, я догадываюсь, какого бейлербей-пашу ожидает Грахам. От него бежать будет невозможно.

На заре им удалось заручиться поддержкой еще троих единомышленников: двух шотландцев и англичанина.

Но свершиться этому замыслу не было суждено. Чуть позже утром их ждал неприятный сюрприз: англичанин выдал их с потрохами, по той причине, что оказался человеком, которого Грахам всегда держал среди невольников, как своего осведомителя — наемника, хорошо играющего свою роль несчастного полоненного (за отдельную плату, конечно).

По приказу Грахама тут же был учинен обыск надзирателем-аравийцем, и найденный скальпель в тюфяке Зафара, заставил остальных пленных посочувствовать пятерым неудачникам-беглецам — их ждало телесное наказание по местным законам. За попытку побега всех пятерых ожидала чудовищная расправа — оскопление. Зафар, кроме этого, за кражу должен был лишиться кисти левой руки. Дункан сделал попытку заступиться за Зафара:

— Это я выкрал скальпель и подложил его сарацину.

Надзиратель шепнул что-то Грахаму, и, когда увидел одобрительный кивок головы хозяина, безжалостно сделал поправку в решение о наказаниях:

— Ну что ж, ты первый и лишишься руки! Затем перейдем ко второй части экзекуций — куда интереснее зрелища! — злорадствовал кровожадный и противный на вид изверг, радуясь, что Зафару не удастся избежать заслуженного наказания.

Приговоренным даже не пришлось свыкнуться с мыслью об ожидающем их наказании. Час расправы близился с быстротой молнии. Эти пять невольников снова были связаны между собой, на этот раз веревками, однако щиколотки их почувствовали облегчение — кандалы были сняты на время пути к месту экзекуции. Зато численность конвоя виновных переходила все границы. Прихвастни Грахама, вместе с хозяином, следовавшем все в том же неизменном шарфе, несмотря на палящую жару, живо вели провинившихся через базарную площадь к местному палачу, который здесь таким образом зарабатывал на хлеб, словно это был какой-то кузнец или торгаш.

На базаре было тесно между рядами прилавков, довольно шумно и многолюдно. Торговцы голосили, заманивали ротозеев ходовым и редким товаром. Покупатель боялся сделать худою сделку и переплатить. На пленных бедолаг никто не обращал внимания, и помощи ждать было не от кого.

Апартаменты палача вряд ли кого-либо могли привести в восторг: устрашающие и возмущающие здравый разум развешанные орудия пыток, пылающий огненный очаг, запах запекшейся крови и горелой плоти — все это заставляло гостей палача оценить жизнь по-иному. Здесь перед глазами многих мучеников неумолимая память рисовала картины прошлого, меняя их с невероятной скоростью, торопясь сделать последний подарок — найти в минувшем то, что может помочь перенести жгучую боль телесного страдания или позволит несчастному еще цепляться за искалеченную, но все же жизнь.

Место казни палач избирал по желанию заказчика: это мог быть помост для всеобщего обозрения рыночных зевак, чуть поодаль от основного жуткого строения палача, или скрытая под навесной крышей большая камера, внутри имеющая по углам несколько своих копий в миниатюре.

Грахам выразил желание не привлекать всеобщего внимания, и можно было заметить в его движениях некую нерешительность. Он, будто раздумывал, стоило ли ему заменять базарных зрителей во время экзекуции или, может быть, лучше было бы остаться снаружи. В итоге он принял решение подышать на свежем воздухе со своими наемниками. Возможно, ему это показалось скучным, но зоркий и наблюдательный Зафар разглядел в этой неуверенности малодушие — присутствие иррационального животного страха. Зафар безмолвно, одним взглядом, указал на это Дункану.

Дункан также не лишен был проницательности в этот момент. Держал себя хладнокровно, и, как всегда, надеялся на свою природную сметливость и неиссякаемое жизнелюбие. Он незаметно и непрестанно оценивал положение их дел, обстановку, в которой им доводилось прибывать.

Палач отдал какие-то распоряжения своему второму помощнику, чтобы тот подготовил все необходимое к исполнению договоренности с Грахамом. Сам же готовился в очередной раз лишить какого-то замученного, заросшего раба-европейца (по всей видимости, тоже конечности) из предыдущего заказа. Заказчик этого незнакомого приговоренного был стар и дряхл настолько, что не мог обойтись без опоры на юного слугу. Но немощность старца-аравийца не мешала насладиться возмездием руками палача. Он с упоением наблюдал за тем, как кричащего о пощаде виновного раба безжалостно волокли к огромной деревянной колоде, многократно обагренной кровью несчастных, некогда попавшихся в руки душегуба. Один из мучителей-арабов, что тащил приговоренного к этому чудовищному месту, пробасил стенающему:

— Покажи мужество своему Господу, неверный!

Эти слова не помогли виновному стойко вынести пытку, казалось, он даже не расслышал их из-за своего панического страха и вытья. Его кисть руки насильно придавили кожаным жгутом к колоде, и так удерживали другой край перевязки натянутой к полу, когда ещё один каратель для подстраховки держал за плечи мученика. Палач спокойно наметал глаз: без резких движений «приметил» место для удара на трясущейся плоти, легонько касаясь его своим раскаленным мечом. Затем один мгновенный меткий взмах и… крик бедняги сделал попытку разорвать ушные перепонки присутствующих.

— Следующего! — потребовал хладнокровный палач, указывая взглядом на Дункана в группе связанных к шесту, в это время помошники палача оттаскивали в камеру предыдущую жертву.

Дункана также попытались схватить за плечи и подвести к жуткой плахе, но он смело стряхнул отвратные руки, демонстрируя храбрость, самостоятельно и уверенно направился к адскому мяснику, пробасив:

— Я не знаю мужества Богов! Но знаю, что такое неустрашимость шотландца-горца!

Дункан Маккоул медленно и размеренно уложил без какой-либо помощи свою кисть, «как полагается», на плаху, властно затребовав:

— Жгут!

Своим действом Маккоул заставил многих открыть рот от удивления. Все тот же каратель, обматывающий кожаным ремешком руки, не смог сдержать восторженного взгляда на Дункана. Он с достоинством к приговоренному выполнил свою часть работы, прижав жгутом конечность к окровавленной плахе. Второй мучитель посочувствовал и не стал удерживать за плечи смельчака. Дункан не смотрел и на третьего — самого палача, стоящего справа от него и «прицеливавшемуся» к удару, храбрец испепелял вызывающим взглядом того истязателя, что удерживал жгутом кисть. Это был своего рода затянувшийся поединок взоров.

В момент удара один из связанных невольников-шотландцев из страха зажмурил на миг глаза. Но не Дункан! Он воспользовался долей секунды, чтобы в нужный момент перетянуть жгутом под удар палача руку противника. Это карателя-ротозея все услышали душераздирающий вопль. Все взирали на неожиданную жертву, а Маккоул продолжал всех удивлять — он, как дикая кошка, выхватил меч у палача, одним ударом рассёк ему плоть ниже груди, уже прицеливаясь на третьего шокированного изверга. Следующим размахом он поверг последнего карателя и с быстротой молнии бросился перерезать путы друзей, приказывая:

— Хватайте орудие! — хотя это было лишним. Никто не растерялся из соумышленников. Все знали, что впереди, на выходе из помещения экзекуций, их ждет вооруженный Грахам со своими людьми. В ход пошли первые попавшиеся колющие и режущие предметы из арсенала палача. Невероятная прыть, вызванная жаждой «замаяченной» свободы, увлеченно и дерзко вела сообщников к цели.

Все невольники-шотландцы сражались достойно с появляющимися на пути поработителями, но Зафар своей восточно-азиатской техникой борьбы восхищал и изумлял. Эффект неожиданности сыграл огромную роль в побеге из рабства. Но без потерь не обошлось. Один из шотландцев, поплатился жизнью за то, что пырнул насмерть железным прутом растерянного Грахама. Его тут же настиг удар отмщения одного из наемников. Второй успел лишь ранить двоих стражников Грахама, третья схватка оказалась для него последней. Изнуренному Дункану также досталось — тяжелое ранение в левое плечо. Несерьезными порезами отделались лишь Донован и Зафар.

Реки крови в последний раз обагрили обитель несостоявшегося горе-палача соумышленников Дункана Маккоула.