Глава 4

Я паркуюсь у обочины, не доезжая до ворот.

Просто останавливаюсь. Глушу мотор. Сижу секунду, слушаю, как двигатель остывает – тихие, равномерные щелчки металла. Потом открываю дверь и выхожу.

Воздух здесь другой. Лесной, смоляной, с лёгкой влагой – река где-то рядом, наверное, или просто так пахнет мох после вчерашнего дождя.

Ноги идут сами.

Я не принимаю решения войти – просто иду вдоль забора, вдоль деревянных планок с расстоянием между ними, сквозь которые видны дорожки, клумбы, фонари ещё не зажжённые – рано, светло. Забор поворачивает, и я поворачиваю за ним. Здесь – другая часть комплекса, и забора уже нет, только живая изгородь, невысокая, декоративная, такая, через которую видно всё.

За ней – терраса. Ресторан. Панорамное окно в полстены – высокое, широкое, такое, что изнутри, наверное, кажется, будто сидишь прямо в лесу. Снаружи оно отражает деревья и небо, и мне нужно подойти ближе, почти вплотную, чтобы увидеть сквозь стекло то, что внутри.

Я подхожу.

И вижу его.

Он сидит у окна.

Это первое, что я замечаю – место. Столик у самого стекла, именно такой, какой берут, когда хотят вид. Когда хотят, чтобы было красиво. Глеб всегда просит столик у окна – в любом ресторане, в любом кафе, это его маленькая привычка, которую я знаю столько же лет, сколько знаю его самого.

Он в том же сером свитере, в котором уехал утром.

Он смеётся.

Я не слышу этого смеха – между нами стекло, между нами метров пять пространства, между нами всё что угодно. Но я вижу его лицо, и этого достаточно. Этого более чем достаточно. Я знаю этот смех наизусть – запрокинутая чуть голова, прищуренные глаза, правая рука непроизвольно поднимается, как будто он хочет что-то сказать, но смеётся и не может. Настоящий смех. Не тот вежливый, которым он смеётся на корпоративах и у маминых знакомых.

Напротив него – девушка.

Я вижу только силуэт – она сидит спиной ко мне, вполоборота, и я не вижу её лица. Вижу плечи – тонкие, прямые, в чём-то светлом, лёгком. Вижу волосы – тёмные, прямые.

Они держатся за руки.

Прямо на столе, между бокалами и какими-то тарелками. Его рука – с длинными пальцами, чуть огрубевшая от струн, которую я знаю наизусть, – лежит поверх её руки. Или её рука поверх его. Неважно. Они держатся, и это так естественно, так без усилий – не как жест, не как демонстрация, а как что-то, что просто есть, что уже давно есть и не требует слов.

Официант подходит к столику. Ставит два бокала с напитком. Красное. Глеб кивает официанту – благодарит, не выпуская её руку.

Она что-то говорит. Я не слышу – что. Но вижу, как двигаются её плечи, как она наклоняется чуть вперёд – к нему, к нему, всем телом к нему, – и он отвечает, и она запрокидывает голову назад и смеётся. Смех, которого я тоже не слышу, но вижу – по тому, как она смеётся, без оглядки, без мысли о том, хорошо ли это выглядит со стороны.

Так смеются, когда не думают о том, как выглядят.

Так смеются, когда им хорошо.

***

Я стою у стекла и не могу пошевелиться.

Это странное ощущение – стоять снаружи и смотреть внутрь. Как будто я – призрак. Как будто я уже умерла и теперь хожу сквозь стены и наблюдаю за жизнью, которая продолжается без меня. Они меня не видят. Им в голову не приходит смотреть в окно – зачем, когда напротив сидит кто-то, на кого хочется смотреть. Зачем смотреть в темнеющий лес, когда есть бокал красного и смех и рука на столе.

Мне надо уйти.

Я не могу уйти.

Стою.

Глеб берёт свой бокал, делает глоток. Говорит что-то. Она снова смеётся – уже тише, интимнее, наклоняется к нему ещё ближе. Он смотрит на неё. Вот именно так – смотрит на неё. Тем взглядом, который я помню. Тем, который я искала последние годы за телефонными экранами и усталыми плечами и «задержусь».

Мой муж.

Мой муж смотрит на чужую женщину так, как давно не смотрел на меня.

***

Телефон оказывается в руке – я не помню, как достала. Просто он там, экран светится, и я смотрю на него и думаю: позвоню ему сейчас. Прямо сейчас. Наберу его номер и буду смотреть сквозь стекло, как он достанет телефон из кармана. Как посмотрит на экран. Как увидит моё имя.

Интересно, как выглядит его лицо, когда он видит моё имя на экране. Давно не думала об этом. Раньше думала – в самом начале, когда мы только встречались, и я звонила ему, и потом он говорил: «Знаешь, как я рад, когда вижу твой звонок?» Это было двенадцать лет назад. Или тринадцать.

Я смотрю на его имя в телефоне: Глеб.

Просто Глеб. Без сердечка, без смешного прозвища, которое было когда-то, – я убрала его несколько лет назад, уже не помню когда и почему, просто в какой-то момент показалось глупым. Просто Глеб.

Я нажимаю кнопку вызова.

Сама не понимаю как — пальцы делают это раньше, чем я успеваю передумать. Гудок. Второй. Я смотрю сквозь стекло, как он достаёт телефон из кармана пиджака — неспешно, привычным жестом, — смотрит на экран. Одну секунду. Ровно одну.

И кладёт его на стол экраном вниз.

Просто кладёт. Продолжает что-то говорить. Она смеётся — я вижу, как поднимаются её плечи. Он наклоняется чуть вперёд, берёт бокал. Всё то же освещение, те же жесты, та же непринуждённость человека, у которого нет ни одной причины вставать из-за стола.

В ухе идут гудки.

Я считаю их — четыре, пять, — и вдруг понимаю, что надеялась. Надеялась, что он выйдет. Что поднимется, отвернётся, хотя бы на секунду сделает что-то такое, что я смогу истолковать в свою пользу. Что я буду хоть кем-то — тайной, тревогой, виной.

Шестой гудок обрывается. Автоответчик.

Я убираю телефон. Он что-то говорит ей, и снова смех — теперь уже его тоже. Экран у него на столе светится.

Он просто поставил на беззвучный.

***

Я не знаю, сколько ещё стою.

Может, минуту. Может, пять. Время делает что-то странное – то тянется, то обрывается, то вдруг ускоряется: вот она снова смеётся, вот он что-то пишет в телефоне – и у меня на секунду останавливается сердце: мне? – но нет, кладёт телефон обратно, говорит ей что-то, она кивает. Не мне. Конечно не мне.

Официант приносит что-то ещё. Маленькое, на красивой тарелке. Глеб смотрит и улыбается – той своей улыбкой, которая означает «это неожиданно хорошо». Я знаю эту улыбку.

Что-то заставляет меня очнуться.

Не звук, не движение – просто в какой-то момент я понимаю, что стою здесь слишком долго, что ещё немного и это перестанет быть просто болью и станет чем-то другим, чем-то, из чего уже не выйдешь своими ногами. Я понимаю, что должна уйти прямо сейчас, в эту секунду, пока ещё могу.

Я отворачиваюсь от стекла.

Это самое трудное движение, которое я когда-либо делала. Глупо – казалось бы, просто повернуться, просто убрать взгляд. Но я стою спиной к ресторанному окну и чувствую его затылком – это тепло, этот свет, эти двое за стеклом с бокалами и смехом – и делаю шаг. Один. Потом ещё.

Трава под ногами мягкая, влажная. Сосны стоят ровно, безучастно. Птица где-то высоко – та самая, что пела, когда я подъезжала. Всё то же самое. Лес не изменился. Лес не знает ничего о том, что только что произошло у его края.

Я иду к машине.

Не быстро. Не медленно. Просто иду – потому что надо куда-то идти, потому что ноги знают дорогу обратно, даже когда голова не знает ничего. Вдоль изгороди, за угол, мимо ворот – не смотрю на парковку, не ищу глазами тёмно-синюю Вольво, просто иду вперёд, к обочине, где стоит моя машина. Открываю дверь.

Сажусь.

Закрываю дверь.

Тишина.

Я сижу и смотрю в лобовое стекло. Там – дорога, деревья, первый намёк на сумерки в кронах. Ключ в руке – не помню, как взяла. Телефон на пассажирском сиденье – не помню, как положила.

Я не плачу.

Это снова меня удивляет. Я думала – буду плакать, если это окажется правдой. Но слёз нет. Есть что-то другое, что гораздо хуже слёз: полная, стеклянная ясность. Как будто что-то наконец встало на своё место. Как будто картинка, которая долго была размытой и странной, вдруг сфокусировалась. Вот. Теперь видно всё. Теперь понятно.

Я вставляю ключ в замок зажигания.

Думаю: мне надо ехать домой. Надо вернуться в квартиру, которая сейчас пустая и тихая, поставить чайник, сесть за стол. Завтра приедет Соня. Завтра будет нужно что-то делать, что-то говорить, как-то двигаться по этой жизни, где только что изменилось всё, хотя внешне не изменилось ничего.

Завтра.

Сейчас – просто ехать.

Я завожу мотор. Выруливаю на дорогу. Лесная грунтовка тянется передо мной в сумерках, прямая, ровная. Фары включаются автоматически – стало темнее, чем я думала, пока стояла у стекла.

Из леса выезжаю на трассу.