Глава 5

Дорога обратно длиннее.

Руки на руле. Глаза на дороге. Всё правильно. Всё как положено. Взрослая женщина ведёт машину по вечерней трассе, и если бы кто-нибудь посмотрел на меня со стороны – из встречной машины, из окна придорожного кафе, – он бы не заметил ничего. Женщина едет домой. Может, с дачи. Может, от подруги. Обычная пятница, обычный май.

Фары встречных машин вспыхивают и гаснут. Каждая пара – как два глаза, которые смотрят на меня секунду и тут же забывают. Я считаю их – не специально, просто мозг цепляется за что-то, за любое действие, за любую мелочь, лишь бы не думать о том, что я видела двадцать минут назад. Семь пар. Восемь. Девять.

На десятой я понимаю, что всё-таки думаю.

Не о нём. Не о ней – о ней я вообще не могу думать, она для меня пока не человек, она силуэт, тёмные волосы, светлое плечо, смех, которого я не слышала. Она – пятно. Дыра в форме женщины, через которую утекает всё, что я считала своим.

Я думаю о руках.

О том, как он держал её руку на столе. Так просто. Так привычно. Не как в первый раз.

Давно.

Это длится давно.

Я сворачиваю с трассы на городскую дорогу – светофоры, разметка, фонари уже горят – и вдруг чувствую, как что-то поднимается изнутри. Не слёзы. Что-то физическое, телесное – тошнота, может быть, или просто тело наконец понимает то, что голова поняла двадцать минут назад, и реагирует по-своему, по-животному. Я останавливаюсь у обочины. Открываю окно. Дышу.

Воздух городской – бензин, пыль, чья-то сирень через забор. Не лес. Не сосны. Не то место.

Дышу.

Минуту. Две. Тошнота отступает, но не уходит совсем – остаётся где-то внизу, под рёбрами, тяжёлая и тёплая, как камень, который проглотила.

Еду дальше.

***

Квартира встречает меня тишиной. Но другой тишиной – не той, что была утром, когда Глеб собирался и я лежала и слушала. Сейчас тишина – пустая. Совсем пустая. Как коробка, из которой вынули всё.

Я снимаю куртку. Кладу ключи на полку. Разуваюсь. Всё это – автоматически, руки знают, ноги знают, тело живёт своей привычной жизнью, пока я стою где-то рядом и смотрю на себя со стороны.

Иду на кухню.

Ставлю чайник. Он закипает быстро – я стою и жду, слушаю нарастающий гул, смотрю, как мелкие пузырьки бегут по стенкам. Наливаю кипяток в кружку. Забываю положить чайный пакетик. Стою с кружкой кипятка в руке и несколько секунд не понимаю, почему вода прозрачная.

Потом кладу пакетик. Сажусь за стол.

На столе – Сонин рисунок, который она оставила вчера: принцесса-птица с огромными крыльями и короной, а рядом – замок, и на башне что-то круглое, коричневое, с палочками. Гнездо. То самое, про которое она спрашивала у Глеба. «Папа, а ты умеешь делать гнездо?»

Я беру рисунок в руки. Смотрю на него. Принцесса улыбается – Соня всегда рисует всех с улыбками, даже драконов, даже злых волшебников. У неё пока нет опыта рисовать людей, которым плохо. Она не знает, как это выглядит.

Откладываю рисунок. Пью чай. Он горький – передержала.

Телефон лежит на столе. Я не смотрю на него. Я знаю, что там ничего нет – он не позвонит, не напишет, он сейчас там, в том ресторане или уже в номере, с ней, и его телефон лежит экраном вниз, и моё имя на экране – это просто помеха, которую можно отложить.

Я не смотрю на телефон.

Но я думаю: когда?

Когда это началось? Я перебираю последние месяцы – нет, не месяцы, – последний год, два, может быть. Ищу. Как будто если найду точку, момент, конкретный день, когда всё пошло не так, мне станет легче. Как будто знание «когда» объяснит «почему».

Я вспоминаю осень. Он стал задерживаться чаще – но он всегда задерживался, это не новость, это его работа, его вечный конец квартала. Я вспоминаю зиму – он купил новый одеколон, я ещё удивилась, он годами пользовался одним и тем же, а тут вдруг другой, и я сказала «пахнет хорошо», и он как-то странно кивнул. Я вспоминаю март – он начал бегать по утрам, два-три раза в неделю, «для здоровья», и я подумала: отлично, молодец, давно пора.

Новый одеколон. Бег по утрам. Задержки на работе.

Господи. Господи, как банально. Как невыносимо, оскорбительно банально – весь этот набор, как из дешёвого сериала, который смотришь и думаешь: «Ну как она не видит, это же очевидно».

А потом оказываешься на месте той женщины из сериала и понимаешь – нет, не очевидно. Потому, что когда это твоя жизнь, ты не видишь подсказок. Ты видишь мужа, который купил одеколон. Мужа, который начал следить за собой. И ты радуешься. Думаешь – может, для меня.

Не для тебя.

Я встаю. Чай допит, но я не помню вкуса. Мою кружку. Ставлю её на полку – на своё место, рядом с его кружкой, зелёной, с отколотым краем, которую он отказывается выбрасывать четвёртый год. Две кружки рядом. Моя и его. Так они стоят каждый день. Так стояли сегодня утром, когда он варил мне кофе и я думала: может, сегодня скажет.

Он сказал. Только не то.

***

Я хожу по квартире.

Не ищу ничего – просто хожу. Из кухни в комнату, из комнаты в коридор, обратно. Как будто надеюсь, что если буду двигаться, то не остановлюсь, а если не остановлюсь – не придётся решать, что делать дальше.

В спальне останавливаюсь у шкафа.

Смотрю на верхнюю полку – ту самую, откуда всё началось. Журналы. Квитанции. Пустота, где лежал конверт. Я думаю: пять дней назад я стояла здесь и улыбалась. Пять дней назад мне было сорок лет и у меня был муж, который готовит мне сюрприз. Пять дней – и та женщина, которая улыбалась над буклетом, уже не существует. Она кончилась где-то между конвертом и панорамным окном ресторана.

Я закрываю шкаф.

Иду в ванную. Включаю воду. Горячую – такую горячую, что зеркало сразу запотевает. Раздеваюсь. Встаю под душ.

Вода обжигает – секунду, две, – потом тело привыкает, и я стою, и вода льётся на макушку, на плечи, на закрытые глаза, и это единственное, что сейчас имеет хоть какой-то смысл: горячая вода и то, как она стекает по коже.

Здесь, под душем, я наконец начинаю плакать.

Не сразу. Сначала – просто тяжесть в горле, как будто проглотила что-то слишком большое. Потом глаза начинают щипать – но это может быть вода, просто вода попала. А потом – одним движением, как будто что-то прорвалось – я сажусь на дно ванной и плачу.

Плачу и думаю: не о нём. О себе. О женщине, которая нашла конверт и решила – сюрприз. Которая пять дней ходила по дому и улыбалась. Которая не сердилась на мужа за телефон, за «задержусь», за «после ужина мне нужно поработать».

Мне жалко её.

Мне так жалко эту женщину, что хочется обнять её и сказать: не жди. Не надо ждать. Не складывай конверт обратно – открой его, положи на стол, спроси прямо. Спроси: это для нас? Спроси – и узнай правду сразу.

Но я не могу вернуться к ней. Она уже прошла. Она уже прожила эти пять дней, и каждый из них был – надеждой, и каждый – обманом, и она этого не знала, и это, может быть, самое страшное: не то, что он обманул, а то, что я обманула себя сама. С такой лёгкостью. С таким удовольствием.

Вода начинает остывать.

Я поднимаюсь. Выключаю кран. Стою в ванне, мокрая, босая. В запотевшем зеркале – размытое пятно, и я рада, что не вижу своего лица.

Вытираюсь. Надеваю халат – старый, махровый, единственный, в котором мне всегда тепло. Выхожу.

Квартира всё та же. Тихая, пустая. Сонин рисунок на кухонном столе. Зелёная кружка с отколотым краем на полке. Часы на стене показывают десять вечера. За окном – двор, фонари, чей-то свет в окнах напротив. Обычная пятница. Обычный май.

Я сажусь за кухонный стол.

Сижу.

Не беру телефон. Не включаю телевизор. Не иду спать – не смогу, я это знаю, кровать сейчас слишком большая, слишком пустая, его половина слишком ровная, нетронутая, и я не лягу туда, не сегодня.

Сижу за столом, в халате, с мокрыми волосами, и слушаю, как тикают часы.

И вот что странно: в голове наконец тихо.

Не «что делать?».

Не «как жить дальше?».

Даже не «за что?».

А вот что: он вернётся в воскресенье. Войдёт в квартиру, снимет ботинки, скажет «привет» тем голосом, каким говорит после долгих поездок – чуть виноватым, чуть уставшим. Посмотрит на меня и не будет знать, что я знаю.

Зато я теперь знаю, что буду делать.

Часы тикают. За окном кто-то выгуливает собаку – я вижу фигуру и маленький силуэт на поводке, они уходят за угол дома. Фонарь мигает. Всё.

Я сижу и жду воскресенья.