Глава 6

Воскресенье приходит медленно.

Я слышу Глеба раньше, чем он входит – шаги на лестнице, знакомый звук ключа, который он всегда немного подворачивает, прежде чем замок поддаётся.

Я стою у плиты и мешаю суп.

– Привет, – говорит он из коридора.

Голос именно такой, каким я его и представляла: чуть виноватый, чуть усталый, с той лёгкой хрипотцой, которая бывает после долгой дороги или после того, когда долго разговариваешь с кем-то.

– Привет, – говорю я. – Суп через двадцать минут.

Соня уже несётся из комнаты – она вернулась от мамы час назад, привезла с собой новый рисунок, пять огурцов с дачи и историю про то, как соседский кот Персик залез на крышу и его снимали всей улицей. Я слышу, как она врезается в Павла в коридоре, как он говорит «ого, тихо, тихо», как она уже тараторит – про Персика, про рисунок, про то, что бабушка разрешила ей съесть два пирожных подряд.

Он заходит на кухню через несколько минут. Уже без пиджака, в той же футболке, что под свитером. Ставит сумку у стены.

– Устал? – спрашиваю я, не оборачиваясь.

– Немного.

– Суп с сельдереем, мамин рецепт. – Я пробую с ложки, добавляю щепотку соли. – Как концерт?

Пауза.

Маленькая. Такая маленькая, что другая женщина, не я, не заметила бы. Может быть, две секунды. Может, чуть больше. За это время он открывает холодильник, достаёт воду, откручивает крышку.

– Отлично, – говорит он. – Зал хороший. Народу пришло прилично.

– Хорошо, – говорю я. – Я рада.

Он пьёт воду. Соня снова появляется в дверях кухни с рисунком в руках – теперь это почему-то дракон верхом на лошади, у обоих одинаковые улыбки.

– Папа, это ты, – объясняет она, тыкая пальцем в дракона.

– Я дракон?

– Ты на дракона похож, когда чихаешь.

Он смеётся – коротко, неожиданно для самого себя, я слышу это по тому, как смех получается настоящим. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: он сейчас смотрит на Соню с той мягкостью, которая у него только для неё.

– Иди мой руки, – говорю я ей. – Ужин скоро.

Она уходит, топая по коридору с той особенной тяжёлой серьёзностью, с которой дети идут выполнять поручения.

Я выключаю плиту. Ставлю хлеб на стол. Достаю тарелки – три, расставляю, беру ложки. Всё очень медленно, очень аккуратно, как будто если делать всё аккуратно, то и слова выйдут аккуратными.

– Слушай, – говорю я, не глядя на него. – Я тут разбирала шкаф несколько дней назад. Соня просила сапоги зимние достать – ну ты знаешь её, принцесса из снежного замка, срочно. – Я раскладываю ложки. – И нашла кое-что интересное.

Он молчит. Стоит у окна со стаканом воды.

– Буклет, – говорю я и оборачиваюсь к нему с самым лёгким выражением лица, какое у меня есть. – Красивый такой. Отель, лес, бассейн. – Делаю маленькую паузу. – Это сюрприз для меня, да?

Я смотрю на него прямо. Вот так. Открыто, с лёгкой улыбкой, с ожиданием – как смотрит человек, который нашёл подарок и хочет дать возможность подарить его красиво.

Он не двигается.

Ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы принять решение. Я считаю про себя: один, два. На третьей секунде его лицо расслабляется.

Он качает головой – с той чуть театральной укоризной, которая означает: ну надо же.

– Ах ты какая, – говорит он, и в голосе лёгкость, почти смех. – Ничего от тебя не спрячешь. Унёс на работу, думал – не найдёт. А она, оказывается, уже всё видела.

– Случайно, – говорю я.

– Случайно, – повторяет он с улыбкой, как будто это слово нас обоих немного смешит.

Голос у него ровный. Почти.

Соня возвращается – руки вытерты о штаны, это заметно по тёмным полосам на джинсах.

– Я помыла, – докладывает она.

– Я вижу, – говорю я. – Садись.

Разливаю суп. Ставлю тарелки. Сажусь. Всё как обычно – мы трое за столом, за окном вечер, в квартире пахнет едой.

– Так когда поедем? – говорю я, когда все уже едят. Говорю это в пространство, легко, как говорят о чём-то давно решённом. – Ну, в этот отель. Я подготовлюсь – дела вперёд сделаю. Скажи мне дату, я хоть спланирую.

Глеб поднимает взгляд от тарелки.

Пауза.

Думает.

– Через неделю, – говорит он.

Я киваю.

– Хорошо. Через неделю так через неделю.

Соня говорит что-то про Персика – она возвращается к этой теме каждые пятнадцать минут – и рассказывает, что если бы у неё был кот, она бы научила его не лазить на крыши, потому что принцессы умеют договариваться с животными. Глеб кивает. Ест. Смотрит в тарелку.

Я смотрю на него – спокойно, совершенно спокойно – и думаю: через неделю.

Он умеет придумывать на ходу, я теперь знаю это с точностью, с которой знаю всё остальное про него: как он держит вилку, как наклоняет голову, когда думает, как двумя секундами молчания измеряет расстояние между правдой и тем, что скажет вместо неё.

– Всей семьёй? – спрашиваю я, как будто только сейчас думаю об этом. – Или ты имел в виду – только мы двое?

– Всей, – говорит он. – Ну, там и Соне понравится – лес, бассейн.

– Конечно, – говорю я.

Соня немедленно реагирует на слово «бассейн»:

– Бассейн? Где бассейн? Мы едем в бассейн?

– Через неделю, может быть, – говорю я. – Если папа не забудет.

Это произношу ровно. Без интонации. Просто факт.

Глеб поднимает взгляд. Мы смотрим друг на друга секунду – одну коротенькую секунду, – и я улыбаюсь ему той самой улыбкой: лёгкой, мягкой, ничего не значащей. Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, потом опускает взгляд.

– Не забуду, – говорит он.

– Хорошо, – говорю я. – Буду ждать.

Соня начинает обсуждать, что надо взять в бассейн, – список немедленно разрастается до очков, ласт, «той надувной уточки, которая у бабушки», и коронного вопроса: «А принцессы ныряют?» Глеб отвечает ей. Я ем суп.

Он вкусный – мамин рецепт всегда получается лучше моего.

За окном темнеет. Фонарь во дворе загорается – желтоватый, тёплый, знакомый. Соня болтает. Ложки звенят о тарелки. Всё, как всегда. Всё совершенно как всегда.

Я сижу за своим столом, в своей кухне, напротив своего мужа, и улыбаюсь.