Глава 30. Аня

– Нюта, ты откуда такая? – мама подрывается с места и быстрым шагом идет ко мне. Оглядываюсь в поиске папы. Его нет, и это хорошо. Второй раз я бы уже не смогла врать, глядя ему в глаза. – Упала. На улице скользко, еще грязь повсюду, – стараюсь придать голосу беспечности и чуть брезгливости. Моя юбка стала серо-коричневого цвета, прилипли пожухшие листья. Ладони разодраны, но пока их не чувствую из-за холода. – Ты же на машине! Быстро переплетаемся с мамой взглядами, и я отвожу свой. – Не заводилась. Пришлось оставить у института и вызвать такси. Оно отказалось везти меня до дома, высадило у шлагбаума и уехало. Я уже поставила единицу в приложении, – говорю, снимая с себя дубленку. Она тоже насквозь в грязи и пахнет лесом. – Надо рассказать папе. Он им устроит… – Нет! – выкрикиваю. И так тяжело. Я устала, замерзла, хочу спать. Ног не чувствую, легкие горят от того, какой объем воздуха они прокрутили через себя за последние несколько часов. Я зла, обижена и убита. Еще и чувствую себя полной дурой, решившей, что Матвей Градов повез меня в кафе мириться, и наша война закончилась. Долгую минуту мама смотрит мне в глаза. Мысленно прогоняю всю изложенную историю несколько раз, чтобы самой в нее поверить. Так вранье не ощущается остро. Глядишь, и сама поверю. Если мама поймет, что со мной случилось, начнется реальная война. Мама расскажет папе, тот поднимет все и всех, чтобы добраться до Градова и его отца. А у Матвея он не рядовой гражданин. Тип опасный, жуткий. Яблоко от яблони, как говорится. – Иди к себе. Прими душ, я пока разогрею суп и сделаю тебе горячий чай. Киваю и поднимаюсь в комнату. Закрыв дверь, опускаюсь на пол и закрываю ладонями лицо. Вроде хотелось плакать, а сейчас усталость рубит и продолжает трясти. Я ведь могла погибнуть… Снимаю с себя вещи и скидываю их в угол. Стирать не буду. Выкину, чтобы глаза мои их не видели. В душе включаю горячую воду и встаю под сильный напор. Кожа вибрирует. Больно. Словно тысячи игл вонзаются в тело, но ни одной царапины, ни единой капли крови не выступает. Мама приносит мне суп в комнату. Желудок сводит от голода, но стоило увидеть еду, тошнота подкатывает к горлу лавиной. Голова раскалывается. Я постоянно слышу шаги и чужое дыхание. – Нюта? Может, хотя бы чай? С лимоном и имбирем. Вижу мамин тонкий силуэт. За ним различаю чуть побольше и шире в плечах – папа. Он молчит, но ощущаю тяжелую ауру, давящую на каждую пору. Аж одеяло сбрасываю, чтобы дышать легче стало. Отец почему-то рассержен. Наверное, мама сболтнула про «плохого таксиста». – Дема, она вся горит, – мамин голос как в детстве мягкий, обволакивающий. Не понимаю, о чем шепчутся родители. Лишь продолжаю чувствовать присутствие мамы и ее рук, лежащих на моих плечах и иногда касающиеся лба. – Тридцать девять и пять, – снова шепот. В глазах резь. Во рту сухость. Кажется, я ни слова не могу произнести. Дыхание причиняет адскую муку. – Давай вызовем скорую? – низкий голос папы заставляет приоткрыть глаза. Слезы тут же заволакивают, и вижу искажено, мутно. Родители выходят из комнаты, а через непонятно какое время мама возвращается с лекарством. Часто проваливаюсь в сон, меня вытаскивает из него, когда слышу голоса, и вновь падаю куда-то, где постоянно бегу, кричу, вижу лицо Градова. Матвей смеется. Делает это зло, как настоящий бандит с оружием в руках. Мне страшно. Выпиваю горькое лекарство. Морщусь. Вновь темнота. На коже выступает пот. Становится очень жарко, и одеяло я скидываю на пол. Состояние лихорадочное, бредовое. Сердце бьется то в горле, то в животе, то и вовсе в стопах. Они пульсируют до жжения. Перед тем как окончательно проснутся ранним утром, снова вижу Матвея. Его голый торс, покрытый татуировками, сильные, мускулистые руки и плечи. Кожа черная из-за рисунков, горячая. Касаюсь Градова, целую. Он делает то же самое. Наш поцелуй захватывает. Губы горят, из груди рвутся рыдания и стоны. Мне приятно и больно одновременно. Кости ломит, пытаюсь снять напряжение, извиваясь. Мокро. Пахнет сыростью, листвой, туалетной водой Мота. Вкусно. Готова выпить весь этот коктейль, пусть он и окажется алкогольным. Моему сознанию и так крышка. Чувствую себя обезумевшей маньячкой, мечтающей уничтожить Градова и присвоить его себе, как безвольного раба. Открываю глаза резко. Рукой тянусь к прикроватной тумбочке за телефоном, но его там нет. И где же он? Что вообще вчера было? Память по крупицам восстанавливается, и я плюхаюсь обратно на подушку. – М-м-м, – мычу, осознав случившееся. Спустившись кое-как на кухню, застаю всю семью в сборе. Этого еще не хватало. Отец сидит во главе стола, что-то вбивает на компьютере. Мама суетится у плиты. Сестра посмеивается, пока переписывается с кем-то в телефоне. Мелкий кидает в нее кукурузные хлопья, привлекая внимание. – Всем доброе утро! – говорю хрипло. Кажется, у меня ангина или что-то вроде того. Больно говорить, глотать, даже дышать. В висках стучат назойливые молоточки чаще, чем движение секундной стрелки. – Как себя чувствуешь? Вчера ты прилично нас напугала, – мама ставит передо мной тарелку с кашей и садится напротив. От меня ждут подробный рассказ. – Почему? Что-то… – прочищаю горло, – что-то случилось? – Мы вчера чуть скорую не вызвали. У тебя температура под сорок была. Не помнишь? Бросаю взгляд на папу. В них беспокойство. – В институте вирус ходит. Подцепила, наверное. Сдавливаю горло собственноручно. Хочу унять нарастающее першение. – А что с машиной? Мама передала, что та не завелась. Волнение рождается под ребрами и сдавливает их. Этого еще не хватало. Я только-только восстановила в памяти случившееся, переварила странный сон, в котором никогда и никому не признаюсь, еще и нужно придумывать легенду для отца. Пересказываю все, что говорила вчера. Вроде бы прокола нет. Папа откидывается на спинку стула, но продолжает буравить взглядом. А он у него как сверло: прямо в мозг. Не отвожу глаза, позволяя убедиться, что не вру. По-девчачьи скрещиваю пальцы под столом. – Мы правда вчера сильно испугались за тебя, Нюта. Какой-то таксист, ты вся в грязи… Еще и внезапно заболела, будто весь вечер по лесу раздетая шлялась. Глоток крепкого сладкого чая попадает не в то горло. Закашливаюсь до слез. – Ты чего, пап? – посмеиваюсь. Но волосы на голове шевелятся от папиной проницательности. – С сегодняшнего дня ты дома. Подлечись. – У меня сессия! – прикрикиваю. Зря. Все горло обжигает. Мне еще Градову мстить за то, что он вытворил! Жестко отомстить! – Без возражений. Я так сказал. В комнату возвращаюсь, съев весь завтрак. Очередное наставление отца, и я, чтобы не вызвать подозрений, подчиняюсь. Из коридора забираю сумку. Телефон сел, что не удивительно. Проходит добрых десять минут, перед тем, как он включается, и начинают сыпаться оповещения о звонках. Мама, сестра, Бажена… Градов. Господи, сколько раз он мне звонил? Козел! Переживал, получается? Чтобы меня волки не съели? Или на настоящего маньяка не набрела? Не сломала ногу, не упала и не ударилась головой… В лесу была кромешная тьма. Время первой пары, и нужно бы написать Матвею о том, что меня не будет. Староста как никак. Но я медлю. Хочу, чтобы он помучился. Чтобы извелся и свел себя с ума. А если притвориться, что меня убили? Но я пишу Олесе, чтобы ухитрилась предупредить преподавателя о моем отсутствии. Причина веская. Чуть не умерла сегодня ночью. – Вообще-то, весь универ на ушах стоит, – говорит, как только ответила на звонок. Мы созвонились после третьей пары. Чувствую потребность выговориться. Не Бажене же жаловаться на ее парня? Да и с Олесей стала общаться ближе всех. Искренне желаю, чтобы она была непричастна к подставе в раздевалке. – Что вообще случилось? – Матвей отвез меня в лес и оставил там. Мне удалось выбраться и поймать попутку. Добрый дядечка подбросил до ворот поселка, где живу. До последнего думала, что он сейчас вытащит нож и зарежет, а тело расчленит и разберет по черным пакетам. – Охренеть! – И я сильно замерзла. – Черт. Ты прости, но мне все же пришлось сообщить Градову, что ты заболела. Отмечал отсутствующих он. Если бы я знала, что-нибудь придумала бы. Есть желание сжать телефон в руке со всей силы, но ее нет. По венам течет жидкий огонь, а не кровь. – И что Градов? – спрашиваю, уставившись в стену. Надеюсь, он плакал, страдал и винил себя. – Ну, сейчас сидит и ржет с Германом. Он такой придурок… Предлагал мне встретиться вечером и потрахаться, представляешь? Подхватываю упавшее одеяло, прижимаю к груди. Меня скручивает от боли. – М-матвей предлагал? – Знаешь, Градов, конечно, симпатичный, но на нем свет клином не сошелся. Я про Германа! Облегченно выдыхаю. Перед глазами пронеслись картинки, как я сжимаю руки вокруг шеи Олеси. Ее глаза закатываются, а безжизненное тело падает в ноги. Эти жаропонижающие странно на меня действуют. И к вечеру температура вновь растет…