Глава 34. Матвей

По дороге домой заезжаю в супермаркет за обещанными апельсинами. Покупаю целых два килограмма. Взгляд цепляет полку с тортами. Взять один? Или парочку? Фиг знает эту Исхакову, какой она любит. Поэтому обойдется, апельсинов ей будет достаточно. Мог бы сразу поехать к Анечке. Я уже знаю, как попасть к ней в комнату, исключая главный вход. Кто ж знает ее родителей, готовы ли они будут впустить нежданного гостя в девять вечера? Но я сворачиваю сначала на подъездную дорожку к своему гаражу. Паркуюсь и глушу мотор. В окнах гостиной горит свет. – О, Матюш, а у нас тут вечер воспоминаний, – пьяненькая мама облокотилась на отца. Оба хихикают. Романтик у них, короче, – присаживайся. – Он, наверное, куда-то торопится, – ловлю предупреждающий взгляд папы. – Да нет, посижу пару минут. Усаживаюсь в кресло напротив. Вокруг полно альбомов с фотографиями. Не понимаю этой маминой страсти все распечатывать. – Вот, посмотри, каким ты был хорошеньким, – протягивает одну из фотографий. На ней я и впрямь хорошенький. Сладкий пухленький пупс с розовыми щечками и непослушными волосами. Они до сих пор такие. – А вот здесь? – протягивает еще одну фотку. Мне два года. На моей голове праздничный колпак, и я не улыбаюсь. В принципе не понимал, что происходило вокруг меня. Еще и нарядили в костюм с бабочкой. Серьезно, мам? – Такой сладкий. Закатываю глаза и дышу эндорфиновым облаком вокруг нас. – А это мы на море. Ты там познакомился с девочкой, постоянно рвался с ней играть. Как их звали, Ренат? – обращается к отцу. Тот аж в лице изменился, словно призрака увидел. Беру протянутый снимок в руки. На меня смотрит мелкая копия дряни Анечки. Ну точно она. Только милее и невиннее, но улыбка такая, что девчушка определенно напакостила. Например, заставила мелкого Матвея жрать пляжный песок. Я же гляжу на нее, как на божество высшего ранга. В полном шоке смотрю на отца. У меня появились вопросы, а у папы спрятаны ответы. Фотографию держу крепко и продолжаю разглядывать на ней детей. Темные кудряшки, пухленькие губки, купальник с «Русалочкой». В руке палка. По фрагментам начинаю вспоминать. – Исхаковы, – разморозившись, отец выговаривает знакомую фамилия. Меня бросает в пот. Бывают такие совпадения? Да ну на фиг? – Ты познакомился тогда на отдыхе с дочерью одного моего знакомого. – Врага? – поправляю. В ушах шумит, и, по ощущениям, повышается давление. Никогда этим не страдал, но хочется прилечь и выпить что-то, что уймет бешеное сердцебиение и успокоит разбушевавшуюся кровь в венах. – Ну точно не друга. Демид опасен, жесток, и мы многое что не поделили в прошлом. Анна Демидовна Исхакова. Папа, конечно, тоже не белый безобидный зайка, но сейчас я понимаю, почему Анечка именно такая, какой ее вижу только я. Как бы гены… У нас обоих, получается. – И что дальше? – верчу в руках одну единственную фотографию, как доказательство того, что мы с Исхаковой познакомились гораздо раньше. Судьба, что ль? Как назло, родители замолчали. Лица понурые, у мамы глаза на мокром месте. А был же романтичный вечер, без детей и прочей мишуры. Только они и их воспоминания. От Исхаковых одни проблемы. – Ничего. Как встретились, так и расстались. Ты поиграл с этой девочкой пару дней и все, – заканчивает быстро наш разговор отец. Он поднимается с удобного дивана и наливает себе порцию виски. На меня смотрит и предлагает. Я отрицательно качаю головой. Расхотелось пить в секунду. – Я с ней учусь в одной группе, – решаю сознаться. Взгляд прикован к маленькой Ане. Она понравилась мне тогда на пляже с первого взгляда. Не могу объяснить, как это произошло. Просто увидел, просто подбежал. Глаза у нее были большие. Когда улыбалась, личико такое хитрое становилось, оторваться не мог. Дальше обрыв в воспоминаниях. Образ, который всплыл в голове на несколько мгновений, испарился. – И?… – отец заметно нервничает. – Что «и»? Упрямая девчонка, которая любит лезть не в свое дело. С первой минуты мы невзлюбили друг друга и продолжаем в том же духе, – на одном дыхании произношу, смотря в глаза отцу. Мама ерзает на удобном диване, и видно, как ей хочется прекратить этот разговор. Или в чем-то еще признаться. Кто ж поймет этих женщин? Интересно, родители в курсе, что их враги живут ниже по улице, всего в нескольких минутах ходьбы? – Она красивая? – между мной и папой натягиваются напряженные взгляды. Сложно вынести тяжесть, с которой смотрит на меня отец. У меня нет ни единого шанса не то, что соврать, а даже увильнуть от ответа. – Красивая. Очень красивая. – Ты умный парень, Матюх. Понимаешь же, что фамилия Исхаковых никогда не должна больше звучать в нашем доме и в наших жизнях? – низко и строго говорит. Никогда я не слышал такой отцовский голос. Он не с сыном сейчас говорил, а с одним из своих работников. В доме прохладно, а я покрываюсь липкий потом и продолжаю потеть, как на жесткой и продолжительной тренировке. Язык не поворачивается сказать «конечно» или «о чем разговор, пап». Чертовски сложно. Онемение, не поддающееся никакому объяснению. Лишь киваю. Фотографию прячу. Тоже пока не понимаю зачем. Безумный порыв. У себя в комнате снова принимаю душ и долго стою под сильным потоком воды. Думаю, вспоминаю. Когда выхожу, застаю маму, сидящую у меня на кровати. В ее руках тот снимок, который нагло спер. – Ты тогда кричал, что женишься на ней, когда в следующий раз увидишь Аню. Да ладно? Отворачиваюсь, чтобы мама не засекла мою улыбку. Ну по-любому мелкая Исхакова что-то со мной сделала, чтобы я такое сказал. – Я ничего не имею против девочки, – мама возвращает мне снимок, хотя он вроде бы ее, из альбома, – но папа прав, сынок. Ее семья очень сложная. Сдерживаюсь, чтобы не перебить. Наша семья тоже не блещет простотой. – Старые обиды, ссоры и проблемы никуда не ушли. Если папа говорит, чтобы ты держался от них подальше, надо послушать. На все есть причина, Матвей. Ты умный парень, понимаешь, что к чему. Как бы не-е-ет, не понимаю. При чем здесь я и Аня? – Почему ты думаешь, что я не держусь? Мама цокает языком и прикрывает глаза. – Ох, Матюш, Матюш, ну себя-то не обманывай. Второй раз за день слышу эту фразу. Напрягает. Терпеть не могу, когда кто-то начинает думать, что знает меня лучше, чем я сам. Или что ему доступна какая-то мысль, которую ото всех срываю. Я – Матвей Градов. Мне не нужно ничего разъяснять и тем более указывать! Но маме улыбаюсь. Пусть думают что хотят. У них своя война, у меня с Исхаковой своя. Пусть я и умный, но не всегда послушный. Не хватало еще, чтобы после слов и предупреждений отца я отступил. До дома Анечки добираюсь только через час. В ее комнате горит приглушенный свет, шторы задернуты. Мысленно потираю руки и перелажу через забор. Он высокий, поэтому я заранее позаботился о ступени – приволок огромный булыжник, который потом откачу под ближайшую рябину. Никто и не подумает, как он используется, потому что выполняет отличную роль декора. Как только моя нога касается чужой территории, подбегают две собаки. Лабрадор Терри и доберман Добби. С фантазией у Исхаковых наблюдаются большие проблемы. – Т-ш-ш, – поглаживаю по холке одного, затем другого. Они запомнили меня, когда был здесь в первый раз и принес бедным псам вкусняшку. Сейчас из кармана достаю еще. Я люблю собак, умею с ними обращаться. Помню Молли, которая жила у нас, пока не умерла от старости. Вместо нее теперь Мак. Дурной пес, неподдающийся никакой дрессировки. Он неопасный, добрый, любвеобильный. – Ну показывайте, как до Анечки добраться? Чешу за ушком Терри. Скулит, красавец. Нравится ему. Добби встал в очередь. Глаза у псов добрые. Видно, что не для охраны они здесь, их не обучали нападать и грызть. Аккуратно обхожу газон по периметру, прячась за высокие ветви кустов. Хорошо снега нет, иначе бы оставил следы. Подтягиваюсь, допрыгиваю до балконных перил и перелажу через них. Дважды стучусь в стеклянную дверь. Когда Исхакова отдергивает штору, я выпадаю из реальности. Ее глаза, губы, уложенные волосы. Она в домашней пижаме с сердечками. Стоит и хмурится, руки скрестила. Вот эта точно могла бы накормить песком и сказать, что это самое лучшее, что ты когда-либо ел. – Открывай, – говорю тихо. Уверен, Анечка умеет читать по губам. Покачиваю перед ней пакетом с апельсинами. А она вновь фак показывает. Стерва! – Исхакова, здесь как бы холодно! Издевается. Ее улыбка едва заметная, ехидная, как у настоящей дряни. Но потом щелкает замком и открывает дверь. – Как ты вообще сюда попал, Градов? Тебя должны были загрызть насмерть! – Пришла бы на мои похороны, Анечка? Прохожу, уже зная, что увижу: типичный бардак, разобранная постель, закрытая дверь. В этом мы с ней похожи. Тоже люблю, когда мое пространство под замком. Снимаю куртку, кладу ее на спинку кресла, сам сажусь. Исхакова не истерит и не зовет на помощь. Выходит, не так уж и напугана и совсем не боится. – Чая не предложишь? Как-то подмерз, пока до тебя добирался. – Спешу и падаю, Градов. Вали отсюда, я уже собралась спать. Проходит мимо меня и реально укладывается на кровать, натягивает одеяло, ложится на подушку. – И что, совсем не страшно засыпать, когда под боком твой заклятый враг? – Если ты мне что-то сделаешь, я приду к тебе с того света и утащу за собой, – говорит с закрытыми глазами и не видит, как ухмыляюсь. Нечто похожее я и ждал. – Ты все-таки ведьма? – А ты придурок, – отворачивается. Если приподнять одеяло, можно увидеть аппетитные ягодички Анечки Исхаковой. – Я тебе апельсины принес. – Сам их и ешь. И желательно где-то за территорией моего дома. Готов уже смеяться в голос. От наших диалогов настроение повышается впервые за день. – Я с тобой хочу. Кудрявая дрянь поднимается и садится на кровать. И кого она решила обмануть? Ну, красилась же перед моим приходом, с волосами что-то делала, раз они так блестят. Спать собралась, ага… – Давай уже честно, Матвей. Что ты хочешь на самом деле? Зачем ты здесь? – прищуривается. Настроена решительно. Сесть ближе к ней хочется. Мне вообще хочется, чтобы Исхакова перестала быть таким репейником. Выдрать бы ей все колючки, скрутить, и… Анна Демидовна явно будет сопротивляться. – Сказал же, апельсины с тобой есть. Беру два и сажусь на пол рядом с ее кроватью. Один апельсин протягиваю ведьме, другой начинаю чистить. Анечка наблюдает за каждым моим движением, и стоит мне снять последнюю белую прожилку, отбирает очищенный апельсин и вручает мне свой – неочищенный. – Спасибо, – еще и благодарит, – когда поедим, уйдешь? Сердце сжалось. С чего бы это? Неприятненько. – …Уйду.