Глава 46. Аня

Тонкая кожа под глазами воспалилась от трения и соленых слез. Не притронуться. У меня даже болят кончики пальцев. Матвей звонит в который раз, сбрасываю. Не хочу ни слышать, ни видеть, ни знать его. И нет бы в черный список добавить, а сил на это уже не осталось. Когда раздается громкий стук в балконную дверь, не пугаюсь. Знаю, что это Матвей. Но он не видит меня, а я его. Шторы наглухо задернуты. – Нюта, открой, пожалуйста. Я хочу поговорить! – слышу довольно уверенную речь. Переворачиваюсь на другой бок и крепко-крепко зажмуриваюсь. По всей голове ощущается ноющая, тупая боль. Свежая порция слез подступает беззвучно. Не думала, что первая влюбленность окажется такой невыносимо горькой. – Нют, Нюта… – звук ногтей по стеклу совсем не выпускают мурашек. Я чувствую его близость. Ладони горят от желания сдаться и открыть дверь предателю. Поэтому с силой сжимаю одеяло, пока рука не начинает неметь. – Я такой дурак… Мне казалось, что ты отталкиваешь меня. Не нашел ничего лучше, чем показать свое безразличие. Или ревность твою вызвать, чтобы ты перестала быть такой колючей и закрытой. Вызвать ревность? Градов в своем уме? Да часть меня умерла, пока наблюдала за ним и Леной. Это даже хуже, чем знать, что я могла быть на месте Бажены. – Ты всегда отталкивала! Начиная с первой нашей встречи, – против воли сажусь на кровать и всматриваюсь в зашторенное окно. Ничего не видно. Может, слова Матвея – это плод моего воображения? Дышать тяжело. Воздух будто выкачан из комнаты. – Ты не говоришь, что чувствуешь, что хочешь. Кто я вообще для тебя?… Эгоистичный придурок. Все о себе и о себе. Всегда таким был. За грудиной давит, что растирай – не растирай, а ощущения сохраняются. Мне одновременно и рассказать все хочется, и страшно пипец как. – Черт возьми, Исхакова, я тоже не знаю, что мне делать. Меня разрывает от любви и ненависти к тебе. Запутался. И вместо того, чтобы нам вместе разобраться, ты убегаешь. Обидел? Ударь. Хочешь, воду твою отравленную снова выпью? Или ногу сломаю? Еще больший дурак. Про себя усмехаюсь. Я не знаю, в чем он сейчас и как выглядит. Сколько огня в его глазах и как крепко он сжимает руки. Так моя ненависть к нему крепнет, а влюбленность испаряется. Часть меня жаждет, чтобы она испарилась. Станет же легче. – Открой мне, пожалуйста. Нюта. Тупик какой-то. Не вижу ни выхода, ни поворота. Беспомощность отупляет. Подхожу к двери и отдергиваю тяжелую штору. Градов в спортивном костюме и тонкой куртке. На улице около нуля, Моту словно все равно. Он смотрит зло, обессиленно. В глазах вызов и, будь она неладна, надежда. Качаю головой, давая понять, что не собираюсь ему открывать. Подошла, чтобы сказать это, но Матвей ведь не уйдет. Настырный и упрямый придурок. – Две минуты, – просит в голос. Он трясется от безысходности. Я в полнейшей растерянности. Мозг подкидывает ненужные сейчас воспоминания, как мы были с Мотом вместе в моей комнате, как целовались. Сердце истошно бьется, но я приказываю ему замолчать. – У-хо-ди, – говорю одними губами. Пусть читает так. Я не в состоянии сказать громко. Голос предаст в первую же секунду. – Нюта… – Ты мне не нужен. Я тебя ненавижу, – снова шепчу на эмоциях. От взгляда Мота становится не по себе. Растрескиваюсь, как иссушенная годами земля. Ему больно. Ему сейчас так больно, что у меня сворачивается кровь. Градов качает головой. Не уйдет. Пока. Рано или поздно поймет, что делать ему здесь больше нечего. Зашториваю окна и возвращаюсь к себе на кровать. Накрываюсь с головой и считаю до той поры, пока усталость не берет верх. Без рыданий, самокопаний и рассуждений, что во всем этом есть и моя вина. Снится бред. Я хочу его прекратить, но не могу выпрыгнуть из этого состояния. Тело отказывается подчиняться. Крик застревает комом в гортани, и, испугавшись, распахиваю глаза… Тишина. Только в ушах нескончаемая пульсация. – Матвей… Вскакиваю с кровати и, справляясь с головокружением и подступившей темнотой, сдвигаю шторы и настежь раскрываю балконную дверь. Градов сидит на полу. Как спит, но я замечаю медленное моргание и мелкую дрожь. Не ушел. Упрямый придурок! – С ума сошел! – кричу, совсем не беспокоясь, что нас могут услышать. Меня захватывает дикий, необузданный страх. Ощущаю себя пьяной от него, вконец лишившейся самоуважения. Я наклоняюсь к Матвею и пробую поднять его. Тяжелый. Он смотрит вдаль. Матвей сейчас чужой, далекий. И это совсем мне не нравится. – Пойдем, – шепчу и обнимаю за плечи. Согреть касаниями бесполезно, но я пробую. Взглядом отогреть – еще более безумная идея, но я смотрю в его глаза, на его губы, намертво сцепленные руки, и влюбленность возвращается. Ненависть… Ненависть только к себе. Сколько прошло времени, как я уснула, не знаю. Матвей кажется сильно замерзшим. Надетая куртка совсем не согревала. Ему следовало уйти, но Градов, упрямец, остался. – Если ты сейчас не зайдешь ко мне, то умрешь, Матвей. А на твоем памятнике напишу, что ты умер по своей глупости! – стараюсь расшевелить, растолкать. Он должен среагировать на мой сарказм. Кое-как Мот поднимается на ноги. Облокачивается одной рукой, пока я завожу его внутрь. Сама успела замерзнуть за те две минуты, что находилась на балконе. Захлопываю дверь и пытаюсь снять ледяную одежду с Матвея. Бросаю в кучу и веду в душ. Настраиваю теплую воду. Сама встаю с ним под режущие капли. Снова обнимаю, шею поцелуями покрываю. Кожа настолько холодная, перестаю чувствовать свои губы. Вдруг становится неважным, что было раньше. Если я его потеряю, не смогу дальше жить. – Почему ты такой упрямый? – Ты не лучше меня, Исхакова. Дурак! Настоящий дурак. – Зачем ты это сделал? Зачем остался? – реву. Сквозь слезы не слышу ни капель воды, ни шумного дыхания. Лишь свою истерику и голос Матвея. – Ревнуешь меня? Опять он за свое. Злит. Бесит. Раздражает. Но люблю ведь. – Очень. – Не надо, Нюта. Больше не надо. И никогда не отталкивай меня. Ты же мне так нужна, неужели не видишь? Не чувствуешь, что подохнуть готов без тебя? Моя ты. Всегда была. Глаза Градова оттаивают. Как и мое сердце, которое было покрыто толстым слоем арктического льда. Мот не сводит с меня взгляда. В груди нарастает давление, следом ощущаю взрывы один за другим. Стоим близко друг к другу, и все равно, что я уже в мокрой сорочке, а Матвей в таких же боксерах. Вода становится прохладнее, или наши тела к этому времени нагреваются. Кладу руки на плечи Моту, его смыкаются на моей талии, и он подвигает меня к себе ближе. Целует. Столько страсти и боли в этом поцелуе. Не могу не прикасаться к жутким татуировкам. То и дело зарываюсь в густые волосы Матвея. Живот напрягается. Воздух в маленьком пространстве душевой кабины наполняется желанием. Матвей забрасывает мои ноги к себе на поясницу, и несколько коряво мы выходим из ванной. Заваливаемся на кровать. Капли воды тут же впитываются в одеяло и простынь. Знобит от близости и чувств. Ненависть, любовь. Снова любовь, потом ненависть. Усталость невообразимая. Матвей покрывает меня поцелуями, не упуская ни сантиметра моего тела. Губы еще прохладные, но с каждой секундой начинают оставлять ожоги. Когда Градов доходит до низа живота, приподнимаюсь на локтях. Ухмыляется, когда вижу голод в его глазах. Сжимаюсь, стоило почувствовать поцелуи на внутренней стороне бедра. Попросить прекратить? Жадным языком он выводит узоры на коже, касается самых чувствительных точек. Ласкает. Обожает. Получает свое удовольствие под мои стоны. Мои плечи поднимаются и опадают после каждого его движения. Губы, язык, снова губы. Я впадаю в эйфорию, и хочется кричать еще больше, еще сильнее. Между ног жаркое дыхание, ошпаривающее. Возникает желание сжать его голову коленями и не отпускать. Ощущения захватывают, накрывают. Матвей не прекращает ласкать, доводя до пика кончиком своего языка и пальцев. Волна оргазма проходит сквозь меня. Сладкое кольцо сжимается и разжимается, заставляет произносить имя Матвея громче, чаще. Удары сердца как раскаты грома. Больно бьет, и я продолжаю кривиться и жмуриться. Отпускает, только когда Мот заваливается рядом и принуждает меня положить голову к нему на грудь. За окном светает. – И давно ты в меня влюбился? – мой тон осторожный. – Давно. Ты не замечала. Молчим, прислушиваясь к пульсу другого. – А ты? Давно влюбилась? – тон Матвея более уверенный. Градов опускает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Становится неловко, когда смотрю сначала на его губы, только потом в глаза. Жар от шеи стремится к щекам. Медленно веду плечом. – Не знаю. Наверное, тоже давно. И ты тоже этого не замечал. – В день, когда мы познакомились, я хотел, чтобы ты была добрее ко мне. Улыбнулась, позволила проводить тебя до физкультурного зала. Мне нечего сказать. Разве только то, что мне хотелось ему улыбнуться и глубоко внутри я бы согласилась на все его предложения. – И тогда в клубе, когда мы поцеловались в первый раз, я думал, придушу тебя за твои слова и за то, что оттолкнула. – Мне понравился поцелуй, – лицом зарываюсь в шею Матвея. – А мне сиськи твои понравились сразу. Кажется, он отогрелся. – Матвей? – М? – Я хочу, чтобы весь институт знал, что ты мой.