Глава 23

Мы боролись за неё, видит бог, как старались. Дежурили, проводя все ночи возле Мари-Энн. В какой-то момент поняла, что все дамы Торризи переселились к нам в отель. Они скользили по коридорам, удивлённо дотрагиваясь до шёлка стен, разглядывая ванные комнаты, и люстры шептались. Наши покои с княжной Анжелик удивили их роскошной обстановкой, двумя уровнями и отдельной большой ванной комнатой с окном.

Не вдавалась в подробности, как их расселили, если честно, было совершенно не до этого.

Главное, что их помощь, она была нам большим подспорьем, у меня просто не хватало выносливости. После бессонной ночи я валилась с ног. Детей был полон дом. Всё нужно было держать под контролем. Открытие ателье откладывалось на неопределённое время. Очень часто Луиза играла на моей кровати днём, а я сквозь дремоту следила за ней.

Девочка не шла к чужим людям и только рядом со мной могла сама себя занять. Творчество было для неё всем. Я не знаю, как она умудрялась доставать мои грифели, но рисунки юной мадемуазель можно было найти везде. На клочках бумаги и на стенах, просто на столе.

Мадам Жанна и сеньора Адория днём управлялись возле Мари-Энн, а Анжелик проводила много времени с младшими близнецами, Максом и Росаной, стараясь как можно больше дать им занятий и уроков.

Маркиза Анна управляла хозяйством, сводя все наши финансы и утверждая меню, отдавая распоряжения по закупкам.

Первые дни после операции Мари-Энн страдала невыносимо, я помнила по прошлой жизни, как это тяжело. Боль, всё время одна только боль. Она мужественно переносила трудности. Наши касания к ней, они только усиливали эти ощущения, но мы делали всё возможное, обрабатывая шов и давая антибиотик, настойки и микстуры, старались обеспечить самым лучшим питанием. Сеньора Пломмия голову сломала над меню для роженицы.

Проходила уже практически третья неделя после родов. Заживление, оно шло своим чередом. Возможно, даже лучше, чем у сеньоры Адории в своё время. Сказывался молодой организм девушки, отсутствие жары и очень профессиональная помощь в назначении лекарств шевалье Арманом.

К нам в дом даже приезжал мессир Рене. Они о чём-то вместе совещались, назначая лечение. Таким образом, высокой температуры по вечерам уже не было вовсе, и шов, оставаясь ещё слегка воспалённым, заживал. Отчего же так тягостно на душе?

В какой-то момент я поймала безжизненный взгляд молодой мамочки, в обед она отказалась от еды. Что мы делаем не так? Уже давно пора вставать и расхаживаться, а у неё просто нет желания на это. Или нет сил? Почему? Отвернувшись, она водила пальчиком по рисунку ткани, что служил пологом на красивой деревянной кровати, в моде была мебель из лёгкого в обработке ореха. Девушка смотрела, словно в никуда, пугая меня этим своим состоянием.

Уставший мой мозг не мог осознать, в чём проблема. Отчего она ко всему равнодушна.

Брела по коридору, не замечая приставленной к моей персоне постоянной охране. Остановилась, подойдя к окну.

— Что не так? Это вижу только я? Почему другие не замечают?

Садовник занимался кустарниками, стрижка придавала им красивую форму. Служащие нашего отеля все куда-то спешили. Это был целый живой организм. Закрытый дворик, словно сцена с зарисовками из жизни средневековья. Отвернувшись от окна и, решив ещё раз, сходить к Мари-Энн, увидела незнакомого мужчину, стоящего рядом, неосознанно обратилась к нему:

— Такое чувство, что она жить не хочет. Понимаете, отказалась от обеда и отвернулась от меня, закрыв глаза. Отчего она так страдает? Ведь шов практически зажил, и жар по вечерам, его нет. Градусник, вы видели? Он не показывает повышения температуры, значит, внутренний шов тоже в удовлетворительном состоянии. Она уже должна встать.

Венецианец настороженно кивнул: в согласии. Он был готов соглашаться со мной во всём.

— Тогда почему всё так плохо? Или, мне кажется?

Я вопросительно смотрела на мужчину. Немного осознав ситуацию и тот момент, что разговариваю с незнакомцем, спросила.

— А Вы кто?

— Ваша охрана, донна.

— Понятно. Тогда я могу говорить с вами обо всё, да? Как это видно со стороны, скажите? Что мы делаем не так?

Я думала, мой недалёкий охранник, с виду совершенный вояка, растеряется, а он, задумавшись, выдал мне нереально простую истину:

— Я не знаю, ваша светлость, но ведь ради такого мальца можно и встать, и сходить к нему в детскую, посмотреть на него, мы и то иногда заглядываем, полюбоваться. Я бы просил небеса о таком сыне. Он просто идеальный ребёнок. Молча всех разглядывает, улыбается и аукает. Донна Ингрид его с рук не спускает. Вот если бы у меня был такой наследник…

Я теперь понимаю, почему лев, не мигая, смотрит на мир, это по легенде, конечно, и всё же. У него, вероятно, память короткая, как и у меня, и каждый миг, прожитый жизни для него, каждый раз является как в первый раз.

Что могу сказать, я как лев, не мигая, смотрела на собеседника.

— Как вас зовут, синьор?

— Благородный синьор Луиджи ди Беттине, ваша светлость.

— Вы гений, мой друг. Мне не нужна другая охрана, так и передайте своему начальнику. Я хочу вас видеть каждый день. А теперь давайте проверим мою идею, которая появилась в этой уставшей голове благодаря вашей подсказке. Пойдёмте в детскую. А зачем вы меня охраняете в моём собственном доме?

— Приказ, ваша светлость.

— Это дело святое. Пойдёмте, исполнять приказ. Вы будете это делать с сегодняшнего дня постоянно, я вас назначаю своим личным советником.

Действительно, в детской всё было идеально. Кормилица, мамки, няньки, спокойный ребёнок, шикарная обстановка в светлых тонах, везде кружево и батист. Если честно, подсознательно все ждали девочку, и дизайн детской был соответствующий нашим ожиданиям.

— Когда Мишель кушал в последний раз?

— Три часа назад, княгиня, как вы и просили: мы выдерживаем график. Уже просыпается, кормилица, готова.

Повернув голову к приятной полной женщине, что вскармливала младенцев — свою дочь и нашего мальчика, произнесла:

— Мадам, вы можете удалиться в свои комнаты и покормить дочь.

Все изумлённо замерли.

— А Мишель?

Донна Ингрид сразу заняла жёсткую оборону.

— Мальчику не хватит молока, он плохо набирает вес: жирные сливки и вершки только ему.

Она сложила руки перед собой и устремила на меня властный взгляд.

— Мой малыш, он, что, останется голодным?

Оторопев, я молчала.

«— её малыш»?

Внутренне успокаивая себя, произнесла фразу, от которой все словно дёрнулись, как от удара.

— Это приказ, донна. Пока я не разрешу, ребёнка кормить никто не будет. Донна Ингрид, вы можете пока пройти в гостиную отобедать.

Побледнев, женщина осталась в комнате. Она отошла в сторону и стала наблюдать.

Раздалось призывное кряхтение в люльке, мы разбудили барона, и он однозначно надеялся на наше внимание. В ответ — полное безразличие окружающих. Всеми любимое дитя осталось без присмотра, его все бросили. А во главе всего этого заговора стояла бессердечная молодая особа, и это была Я.

Ингрид смотрела на меня со злостью во взгляде, нервно прокручивая родовой перстень с большим количеством золота на пальце.

Громкий крик возмущения раздался на всю комнату. Он быстро перерос в очень надрывный, горестный и такой несчастный плач, что если бы я не знала, что с ребёнком всё хорошо, то подумала бы, что его бросили на веки вечные голодным и холодным на улице или в подворотне.

— Выйти всем через эти двери.

Показала кивком на вторую дверь огромной детской. Мишель разрывался в воплях на весь этаж.

— Синьор Луиджи, никого не впускать!

Подошла и взяла крестника на руки. Он вроде успокоился, но когда понял, что никто не подумал о его питании, его губки задрожали в безумной обиде, а глаза стали полноводными озёрами необыкновенной тёмной синевы, и мальчик вновь ударился в истерику.

Мадонна, его забыли покормить! Подумаешь, несколько минут — и такой скандал. А что тогда будет дальше?

Положив малыша на пеленальный столик, растрепав косу, расслабив шнуровку на платье и приведя его в беспорядок, непрерывно что-то приговаривая и также, наводя беспорядок в мокрых пелёнках ребёнка, взяла его на руки, и скорым шагом отправилась к Мари-Энн.

Она, уже сидя на кровати, лихорадочно заплетая волосы, и пыталась встать на ноги:

— Что с ребёнком? Почему он так плачет?

Её беспокойство набирало обороты.

— Он болен? Объясните, что случилось? Где кормилица?

— Сама ничего не знаю, помоги мне, пожалуйста. Он весь мокрый.

Передала изумлённой мамаше дитя.

— Сейчас принесу пелёнки. Кормилица уехала в город и до сих пор не вернулась. Что могло произойти? Мари, как у вас дела с молоком?

— Его совсем немного.

Волнение отразилось на лице девушки.

— Мадонна. Да сколько есть, дайте ему грудь. Вы ведь уже практически неделю не пьёте опиат и не принимаете пенициллин. Я оставлю Мишеля на вас, сейчас вернусь.

Спешила, вот детская, пелёнки подождут. Ещё комнаты, выскочив в коридор, прижалась спиной к дверям, что закрыла за собой. Слушала разрывающий сердце плач младенца, закрывая руками уши.

Не замечала сбившихся в группки людей, что смотрели на меня с немым осуждением. Крик Мишеля стоял в ушах. От напряжения из глаз потекли слёзы. Синьор Луиджи загородил меня от всех. Сколько времени это длилось? Совсем не помню.

Плач, он стал затихать. Считала, ещё пять, ещё сколько-то минут или секунд? Я уверена, это неродовая депрессия. Не убьёт же она его, она, прежде всего мать. Это всё порядком затянулось, она однозначно должна заниматься сыном, мы просто перестарались. Ведь в роддомах ребёнок всегда находится возле мамочки. Там нет кормилиц и нянек, и, разумеется, донны Ингрид.

— Не входить. Я сама.

Мой голос был твёрд. Обратный путь я проделала на одном дыхании. Убеждая себя, что всё должно быть хорошо. Запнувшись о табурет, уронила его.

— Тихо, ваша светлость, только укачала мальчика. Вы плакали?

— Кормилицы, её так и нет. Пока искала всех, слёзы просто текли сами ручьём. Я словно в дурном сне: где все?

— К чему слёзы? Мы справимся сами, — говорила Мари уверенным голосом.

— Мне нужно что-то поесть к следующему кормлению. Боюсь, что ребёнок уснул голодным.

— Мы зовём мальчика Мишель.

— Мишель, так звали моего отца. Мне нравится больше, Шарль.

— Как скажете, баронесса. Как скажете. Вот сухие пелёнки, я совершенно забыла про них.

Она укоризненно глянула в мою сторону, затем аккуратно встала, прижав руку к домашнему платью в области шва, и, задёргивая полог кровати, произнесла.

— Я завернула сына пока в своё полотенце и укрыла одеялом. Пусть он поспит на моей кровати, а я гляну, что там в детской.

— Хорошо. Я совершенно не знаю, где там, что лежит, и куда все подевались. Я схожу к сеньоре Пломмия, попрошу для вас обед, Мари-Энн.

И снова предо мной коридор, полный людей.

— Разойтись всем по своим делам. Передайте на кухню, что мадам баронессе через час нужен обед. В детской останутся только няня и личная горничная её милости. Кормилица «приедет» вечером. Дона Ингрид, мы заслужили с вами хороший отдых. Мой личный охранник может нас сопроводить на конную прогулку. Помните, вы что-то хотели сказать мне в отдельной комнате? А затем займёмся вопросами по открытию ателье. Иначе мы не успеем к сезону, и я понесу убытки.

Но выехать так просто на прогулку в тот день не получилось. На что-то меня отвлекла мадам Жанна, затем донна Ингрид долго рассматривала мои эскизы летних моделей, подбирая под них лоскутки тканей.

Захотела, чтобы мы отшили ей несколько нарядов к карнавальному сезону в Венеции. Я же, обрадованная, что она не стала требовать под свою опеку малыша Мари, отпустила ситуацию и наслаждалась творчеством практически всю следующую неделю. Мы приняли от неё заказ и обговорили его стоимость. Плодотворно и творчески работали с Адорией и Анной, позабыв, словно про весь мир.

Спокойные вечера, иногда совместные ужины в большой гостиной.

Мужчины были чем-то всегда заняты. Но если дон Себастьян был у нас в гостях, я часто чувствовала на себе его взгляд.

Молчаливый мужчина, в чём-то очень суровый, я не знала, как с ним себя вести. От него не полыхало страстью, я не сгорала в огне безумной жажды желания обладать мной, когда приближалась к нему. Всё было по-другому. То мгновение в саду было словно наваждением. Было ли оно в действительности?

Я всегда помнила про его утраты. Покойная жена и дети. Думать не хотела про них. Было страшно, и если честно, я не видела нас вместе. Пришло понимание, что всегда буду в тени. В тени утрат и безумного чувства вины, что не уберёг, не спас. Их. А ведь мог.

В конце концов, стала воспринимать его как делового партнёра отца. Привыкла к его редкому присутствию, думаю, что привыкли все. Семья Торризи плотно вошла в нашу жизнь.

Планировала, что когда гостившее у нас семейство соберётся уезжать домой, в конце концов, уедет же оно на сезон карнавала в Венецию, то мы скорей всего, поедем в Прованс. Не подумайте, я нисколько не связывала их отъезд с нашим. Возможно, мы уедем раньше. Будем наслаждаться сельской жизнью. Купать малышей в тёплом море, забудем про все страсти и наконец-то обретём покой. Я планировала там остаться окончательно, на весьма продолжительное поселение.

Спустя ещё две недели манекены, стоящие в зале, были уже настоящими мадемуазелями, и мадам в изумительных нарядах. Хранилище пополнялось новыми моделями и аксессуарами, швеи работали в полную силу.

В очередной раз раздумывая над посадкой сложной модели рукава, я натёрла уже мозоль на пальце, грифель словно въелся под кожу, листы с чертежами, пробные обрезки ткани, они были везде.

— Вам просто необходимо развеяться, донна Кристин, — голос синьоры Ингрид обволакивал, обещая неземные блаженства. Искусительница.

Что за женщина? Её эмоции сменялись подобно морским волнам, и были иногда спокойными и непроницаемыми, а иногда неистовыми и непредсказуемыми. Такая женщина, как приморская погода, может оставить вас восхищёнными и поражёнными своей силой духа, но всегда будет оставаться загадкой, готовой раскрывать новые грани своей непредсказуемой природы. А я её на самом деле считала просто хитрой.

— Вы так считаете, синьора?

— Вы обещали прогулку верхом.

Я взглянула ей в глаза. Что в них? Омут. То хочу полежать, то почитать, то по торговым рядам пройтись, ну их, этих гостей.

— Так поедемте завтра. А ныне вы не согласитесь примерить вот эту модель, и я попробую заложить вот эти складки прямо на вас, а вы потом аккуратно проведёте рукой вот так и так, словно в танце.

Одевая полу готовую экспериментальную модель, она продолжала болтать. Ну, кто её сегодня принёс в мастерские? Я знаю кто. Но о нём не говорят вслух.

— Я люблю танцы, а вы?

— Угу.

Встав на маленький табурет, располагала сложную деталь на плече у женщины, вкалывая маленькие иголочки в ткань, закрепляя таким образом достигнутый успех.

— Вольту?

Улыбнулась.

— А её очень даже. Я другие танцы и не учила.

— Себастьян видел вас в этом танце. Кто был вашим партнёром?

— Наш ювелир, шевалье Ивонн, мы очень старательно запоминали все па, даже чертили танец на бумаге, — я вам потом покажу. Он уверен, что наш танец был самым чистым в плане исполнения.

— У вас с ним был роман, княгиня?

Я рассмеялась.

— У нас роман? О да. Но не друг с другом, а с творчеством. Бесконечный, скажу я вам. Как вам, допустим, мой кулон, синьора Ингрид?

— Шикарный бриллиант, нечего сказать. Искусная работа ювелира, редкая и очень утончённая. Могу только догадываться о стоимости этого украшения. Ваш папенька балует вас с княжной Анжелик, безмерно. Каприз в виде разбитого сердца, это после неудачного венчания? Что стоит этот бриллиант? Сколько на деньги, что вы потратили на эти украшения с сестрой, можно купить таких домов, как этот, например, в центре Парижа?

Вздохнула. Поняла, что тема эта обсуждалась. И, вероятно, очень многими. Зачем она меня так «кусает»? Что ей до всего до этого? Спорить не собиралась. Всё равно разъедемся скоро в разные стороны. Заговорила, словно продолжала прерванную тему:

— Это наша совместная работа с шевалье Ивонн. Самоцветы нашли в горах, в Провансе. Сдаётся мне, что это аквамарин, он подходит под мои глаза. Не правда ли, а тот, что у Анжелик, он по составу ближе к морганиту, все они родственники изумрудов, одним словом бериллы. Не знаю, смогла бы огранить такой величины бриллиант. Это очень сложно, и мне не под силу. Эскизы кулона, потом покажу вам, и в мастерскую сходим, только после болезни я редко занимаюсь ювелирным делом, устаю быстро.

Женщина молчала долго. Наконец-то я смогла сосредоточиться. Рукав встал на место, это хорошо. Осталось с сеньорой Адорией сделать выкройку и запустить его в производство.

— Стойте, не шевелитесь, я нанесу сшивную линию и отмечу места воздушных складок.

А далее, услышав её вопрос, удивлённо застыла.

— Как вам дон Себастьян, ваша светлость?

— Достойный мужчина, они нашли общий язык с князем, это хорошо. Жаль его, конечно.

— Отчего же?

Я смутилась.

— Эта история. Мне в Венеции рассказали про кровную вражду двух семей. Погибшие дети и супруга Дона. Примите мои соболезнования. Возможно, запоздалые, но всё же.

Я склонила голову. Синьора Ингрид удивлённо сканировала меня глазами.

— Это очень давнишняя история. Погибла семья самого старшего брата, его зовут Константину, он на несколько лет старше Себастьяна, возможно, вы вскоре познакомитесь с ним. Прошло уже много лет, и он действительно не пришёл в себя после потери близких. Его душа ушла в мир иной вместе с погибшими. На земле осталось только тело. После того как погибли дети и женщины, правитель Венеции был в гневе, он объявил всем мужчинам враждующих семей наказание: — сделав их военнообязанными. И все Торризи служили и продолжают служить на флоте много лет.

— Извините, это всё слухи, возможно, я что-то неправильно поняла. Думаю, что и про нас ходит немало интересных историй.

— Да, дитя, и ни одна из них не совпала с действительностью. Вы точно сбежали из-под венца, или жених, узнав ваш характер, сам не захотел такую жену?

В голове нажала кнопку спокойствия, хотя терпение заканчивалось, хотелось просто сбежать от неё. Успокаивало то что по разговорам, как я поняла: — ещё несколько дней — и они уедут. Надеюсь.

— Так и есть, донна Ингрид: то ли я сбежала, то ли он не захотел, это было так давно, что мой несостоявшийся жених успел пойти под венец ещё раз. Это тоже хорошо. Я не сужу его, дай им бог счастья.

— Он выполнял приказ своего короля. Титул, знаете ли, обязывает: герцогская корона чего-то да стоит, мадемуазель.

— Да, конечно, процветания его семье. Вот и всё. За тихой беседой мы сделали с вами великое дело. Модель полностью сложилась. Думаю, что этот наряд будет подарком для Екатерины Медичи, а те маленькие платья для её дочерей. Я решила продать всю коллекцию в Париже, она в принципе вся уже занята по пред заказам. А то, что носит герцогиня Орлеанская и её окружение, будет носить и вся продвинутая аристократия Франции.

— Вы не поедете в Венецию?

— Нет, конечно. Я собираюсь буквально через несколько недель уехать в Прованс, синьора Ингрид. Мари также уезжает с сыном, и юный граф Антонио с княжной Анжелик. Нас будут сопровождать проверенные люди.

— А как же?

— Что?

— Нет. Ничего.

— Мне необходим свежий воздух и много солнца, я опять стала сильно уставать. В Провансе такого не было, я не люблю холод. И в доме я словно взаперти, мне недостаточно прогулок во внутреннем дворе. Дети хотят посетить мой остров в Неаполитанском княжестве, возможно, поживём там несколько месяцев, там всегда лето. Ну, вот и всё, вы свободны, извините, что так долго заняла вас разговорами и работой.

Присев на кушетку, откинулась на округлое изголовье. Прикрыла глаза. Действительно, стала уставать сильнее. Надо поговорить с отцом о нашем отъезде, я выполнила свою миссию, Франциск забыл про мадам Жанну, пора и побеспокоиться о себе.