Глава 29

— Отчего так звонят колокола? — Проснувшись, я с недоумением смотрела на мужа.

Проводя всё больше ночное время суток на своём островке любви, практически полностью переехав в ротонду, что скрывалась в зелени оливковых деревьев, я не могла понять, откуда доносится звон колоколов.

То, утихая, то словно ветром приносимая волна звука, прорывающаяся в приоткрытое окно и тревожно путающаяся в кружеве занавесок. Она была не только в сознании, она была везде.

Муж изумлённо смотрел мне вслед, когда, накинув шёлковый палантин, я босиком выбежала на крыльцо, что уходило прямо к морскому мелководью. Ветерок с моря взволнованно донёс до меня звон колоколов.

— Себастьян!

Словно всё плыло у меня перед глазами. Маревом была устлана прибрежная волна.

— Себастьян!

Кричала, в ужасе закрывая уши. А далее, оказавшись в объятиях мужа, а следом и в спальной комнате, с трудом справлялась с тошнотой.

— Мне нужно в будуар, мне плохо. Этот звук! Отчего он не прекращается?

— Дорогая. Да что с вами? Послушайте, какая тишина, и туман на улице, он словно отделил нас от всего мира. Муж обеспокоенно прижимал к своей груди мою голову.

Я судорожно, словно по наитию, вспоминала сроки своих последних лунных дней, которые возобновились совершенно недавно.

— Их не было!

Я изумлённо смотрела в глаза мужа.

— Мой цикл! Его не было.

Помня, что говорил мне князь Давид много лет назад.

«— должен предупредить, что детей у тебя, возможно, тоже не будет… Смирись».

И снова звон в ушах: «голос собора» Нотр — Дама, он не прекращался. Какое-то непонятное предчувствие заставляло меня не сидеть на месте.

— Я не могу. Помогите мне одеться! Что-то произошло! Франциск!

Держа его ладонь в своей руке, спешила в основную усадьбу. Аллея, покрытая туманом, как никогда казалась мне слишком длинной. Задыхаясь от бега, ослабляя шнуровку платья на боку, остановившимися глазами смотрела на мужа. Приходило осознание чего-то страшного:

— Франциск! Дядя! Что с ним? Это звон главного колокола Парижа.

В бессилии осела на землю. Заливаясь слезами, не могла более идти куда-либо.

— Что мы скажем Анне? Что!

Присев рядом на колени, укачивая меня, как малое дитя, он молчал. Думая о чём-то, о своём. Словно готовясь к одному из самых сложных этапов нашей жизни. Охранники, стоя рядом, отводили взгляды от наших фигур на земле и снимали головные уборы.

Она хотела во Францию, и просто бредила ею. Мы не могли её удерживать более на острове. Управляющие маркизы де Аулестия вместе с отчётами привезли действительно страшные вести. Заплаканная женщина металась по своим комнатам, в спешке собирая вещи.

— Ну что же вы! Что же! Отправьте меня к нему! Ведь я люблю его! Люблю! Не верю!

Это были страшные дни. Женщин, их так мало было в герцогстве, их провожали глазами, их вспоминали в молитвах.

И вот двое из них с остановившимися взорами, каждый день, в траурных одеждах, стоя на самом высоком месте их семейной часовенки, смотрели вдаль. Так они проводили практически весь день. Все их мысли были во Франции. Там, где сейчас хоронили великого правителя из королевского дома Валуа.

— Я не могу! Я так больше не могу! — Анна, она рыдала и билась в истерике каждый день у нас на руках. Элеонор, пытаясь успокоить мать, всё больше впадала в панику.

Каждое утро для меня было всё мучительней просыпаться. Я не хотела открывать глаза. Мысли были только о Нём. Воспоминания. Я глушила их. А потом, рыдая, вновь вспоминала, как была несправедлива к дяде.

— Я не успела сказать ему что-то очень важное! Что же делать! Я должна ему сказать, что люблю его.

— Кристин, послушайте, вы не должны ехать в Париж, вы уже ничего не измените, не нужно подвергать семью лишней опасности. Мадам Анна, с ней что-то не так. Услышьте меня, я не могу достучаться до вас уже несколько дней.

Я испуганно смотрела на Себастьяна, вдруг понимая, что, проявляя слабость, не найду успокоение своей душе.

И тогда, взяв себя в руки, просто заставляя отодвинуть на задний план то, что действительно уже нельзя исправить, дрожащим голосом, я рассказала мужу и его брату о тех днях, когда маркиза безучастно существовала в своём собственном мире после развода. Не желая возвращаться из призрачных видений и воспоминаний в реальность.

— Мы все боимся этого её состояния, его нельзя допустить. Любовь к этому человеку, это вся её жизнь. Сейчас её просто отняли у неё.

Дон Константино, сопровождая повсюду, он не отходил от маркизы, находил слова, а, возможно, и просто минуты молчания. Делясь своими переживаниями о потере когда-то близких ему людей. Мы часто их видели вдвоём. Это сложно было назвать прогулками. Просто печально одиноким людям, в этот момент их жизни, нужно было быть рядом.

Благородная Анна, она должна была выговориться чужому человеку. Дон Константино он готов был слушать. Просто стоя на берегу моря и смотря вдаль.

Мои утренние недомогания, они усиливались, ни кому не давая покоя. Из-за токсикоза я практически не могла принимать пищу. Только если, лёжа, не встав ещё ото сна. Совсем понемногу, крупицы. Ожидая, когда организм подаст знак в виде лёгкого наката слабости:

«— стоп, хватит».

Шевалье Арман сбился с ног, оказывая лекарскую помощь Анне и мне. Его диагноз в случае со мной был неутешительным и очень серьёзным.

— Если вы не оставите свои переживания, слёзы и истерики, вы потеряете ребёнка, Ваше Высочество. И, возможно, не сможете иметь детей никогда.

В покоях же маркизы Анны каждый день звучало только одно:

— Маркиза, я сочувствую вашему горю, но, герцогиня в положении, возьмите себя в руки. Она потеряет дитя, ваши слёзы, они ранят душу. Как только ей станет лучше, мы отправимся во Францию. Выпейте это успокоительное.

Именно шевалье Арман выработал чёткую позицию нашего поведения на весь период моей беременности, которая в принципе не предполагала каких-либо путешествий. И очень жёстко заставлял всех придерживаться установленных им порядков.

Несколько недель у меня был постельный режим. Затем прогулки с мужем или с детьми, правильное питание. Встречи с Ромелем, которые очень благотворно на меня действовали, поднимая настроение, а после был дневной сон. Меня полностью отстранили от какой-либо занятости, и запретили прогулки верхом.

Анна была в окружении Адории, Элеонор и Анжелик. Островом управлял герцог Себастьян, сеньор Рикардо и дон Константино. Ни на минуты не прекращалось строительство крепостных стен, которые соединяли между собой естественные горные возвышенности, острова, и уже начатых строений, домов и вилл. Охрана княжества и военизированные дозоры осуществлялись в установленном порядке. Наши суда курсировали в водах герцогства, не позволяя сторонним галеонам и вообще, каким-либо судам пересекать их границы. Всё работало, как отлаженный часовой механизм.

Баронесса Мари-Энн, её няни и камеристка занимались исключительно детьми. Всё чаще меня клонило ко сну. Подозреваю, что шевалье Арман что-то добавлял в мои напитки.

Безмерное чувство утраты отступало, оставляя после себя светлую грусть о человеке, который, словно предчувствуя свой скорый уход в мир иной, так много сделал для людей, что были для него очень дороги. Только сейчас я понимала дядю, то, каким он был в последние наши встречи. И всё больше я беспокоилась об отце с Жанной. Но это было и звучало словно фоном, мысли утекали, становясь ручейками на общем горизонте сознания.

Баронесса Мари с маленьким Шарлем и младшей сестрёнкой Луизой в эти дни стали моей отрадой. Годовалый, очень серьёзный и развитый мальчик, часто смотрел на меня, словно что-то желая сказать. Мне это казалось иногда удивительным. Возможно, это было плодом моего воображения. И я просто сравнивала его с Антонио в этом же возрасте.

И только спустя примерно пять месяцев, во время нашей прогулки по центральной аллее, соединяющей основную виллу острова с ротондой, я смогла сказать мадам Анне, то, что меня сильно тревожило. Эта мысль, после того как полностью сформировалась, просто не давала мне покоя:

— Я виновата перед вами, маркиза. Не перебивайте, пожалуйста, прошу.

Я рукой остановила женщину, которая хотела прервать меня.

— Я вмешалась в вашу жизнь, увезла вас из Парижа, из-за меня у вас случилась размолвка с Его Величеством. Столько лет вы были врозь с ним. Всё из-за меня. А могли бы…

Тяжёлый вздох прервал мои слова. В волнении я смотрела на женщину, стараясь донести до неё, что всё могло бы быть по-другому.

— Простите. Простите меня, что так, без предупреждения, я ворвалась в вашу жизнь. Тогда мне казалось это таким правильным. А сейчас, сейчас я раскаиваюсь.

Мои пальцы нервно сжимали рукав её платья.

Анна растерянно смотрела на меня. Боясь сказать что-то лишнее и спровоцировать тем самым моё излишнее беспокойство.

Всё чаще я ловила взоры жителей герцогства на моём маленьком животике, что выпирал из-под лёгких платьев. И всё чаще я сравнивала себя с драгоценной вазой из тонкого фарфора, что стояла у нас в буфете в гостиной, к которой люди боялись даже прикоснуться.

— Я не могу больше носить эту ношу. Не могу. Простите.

— Вы взволнованы. Сильно. Успокойтесь, вы не правы, герцогиня.

Анна пыталась приобнять меня.

— Ваши ладони так холодны, нет вашей вины, Кристин. Поймите. Изначально всё было неправильно. Мы любили друг друга с Франциском, а страдала его жена, королева Элеонора. У наших отношений не было будущего. Кем бы я была сейчас? Презренной бывшей фавориткой. Без имущества, денег и связей. Мне пришлось бы удалиться в монастырь, отдать всё короне обратно.

Она задумчиво сорвала белый цветок с деревца с огромными тёмно-зелёными мясистыми листьями.

— Всё это время у него были бы ещё женщины на стороне, ему всегда было мало нас двоих с королевой. А это ранило меня, всегда, сильно.

И он не боготворил бы меня так, как в последние наши встречи. Ведь я оставалась верной ему все эти десять лет. Он оценил это. Очень высоко. Я добилась уважения к себе. Многих. Не используя своё звание фаворитки. Для меня это важно.

— Себастьян сказал, что через несколько месяцев после рождения ребёнка мы отправимся в Прованс. Вы поедете с нами?

— Я поеду с вами, дорогая. Конечно, поеду. Герцог он любит вас, очень. Главное, чтобы всё прошло хорошо с рождением ребёнка.

— Он не обещает Парижа. Смена власти и всё такое. Думаю, что молодой король Генрих, после коронации вернёт ко двору свою фаворитку. Наше пребывание там может оказаться не очень приятным. А вот Прованс, это совсем другое дело. Что скажете?

— Возможно, это и к лучшему. В Париже я буду страдать, очень. Будем наслаждаться имением бабушки д' Сов и тихо грустить о несбывшихся мечтах.

— Что скажете шевалье Арман?

— Вы плохо набираете вес, ваша светлость. Вы словно отдаёте силы и всю свою жизнь ребёнку. А сами только что не светитесь, тая на глазах. Давление, вы сами всё видите, оно пониженное, слабый пульс, плохой аппетит. Хорошо, что утренние недомогания закончились.

Я молчала, всё понимая. Оставляя на расчёске всё больше волос каждое утро, вспоминала былое.

— Я разговаривал с герцогом, он взволнован, очень. Предстоящие ваши роды, это тема, которую он предпочитает не обсуждать, надеясь на милость Всевышнего. Он мечется от бессилия, боясь лишний раз подумать о том, что предстоит всем нам испытать через несколько месяцев.

Слушая, шевалье, уходила мысленно в себя. Я не боялась своего ухода. Я только хотела увидеть ребёнка, которой родится, возможно, в последние мгновения моей жизни в этом мире. Хотела быть его ангелом, хранителем.

Там.

Моей любви, её хватит, чтобы выпросить у Вселенной это право.

— Прежде всего, вы должны спасти ребёнка. Это мой приказ для вас, шевалье. Малыш, он шевелится, подавая нам каждое утро с Себастьяном знаки, что у него всё хорошо, и он нас любит. Мой муж, герцог Немур, он станет регентом при своём ребёнке, титул останется в семье. Если мне придётся покинуть их.

Я не вникала в слова шевалье и не обращала внимания на названия, каких-то составляющих, которыми он сыпал, пытаясь убедить меня в том, что я должна принимать ежедневно в питание.

— Вы согласны со мной, мадам герцогиня?

— Да, шевалье.

Так было проще. Просто согласиться, не утомляя себя особо спорами.

И на моём столе каждое утро стала появляться кружка с молоком от «самой красивой козочки в стаде». Оно было парное, и скажем так, очень неаппетитное.

— Фу, как ты такое ешь, — Анжелик удивлённо смотрела на меня, — давай я лучше принесу тебе круассан и сок из фруктов.

Я мрачно смотрела на происходящее. Непонятные виды жидких каш и перетёртых супов из бобовых культур на обед. Небольшие канапе с пастой из грецкого ореха и оливкового масла и каких-то сухих фруктов. Глубоководная жирная рыба с овощами на пару. Творог из козьего молока.

Кто-то составлял для меня меню из продуктов, которые я бы никогда не стала есть в нормальном состоянии. Я на дух не переносила запах козьего молока, грецкий орех и масла всех видов не ела вовсе, предпочитая лёгкие виды блюд и фрукты.

Но я обещала.

Через десять дней, увидев довольную улыбку своего персонального лекаря и услышав, что если так и дальше будет, то вес к родам его вполне устроит, и что у меня нормализовалось давление и пульс, подумала, что, наверное, мы на правильном пути.

— Орехи с маслом, та ещё гадость. Замените чем-нибудь, пожалуйста. И это молоко по утрам.

И когда услышала в ответ что-то про магний и калий, замерла в шоке. Эту информацию я никогда ему не говорила. Эта область знаний у меня была очень поверхностна, и я точно её не обсуждала с кем-либо в этой действительности. Скажу честно: я не знала этого.

— Откуда вы знаете про магний? Первый раз такое слышу.

— Граф Антонио читал в Сорбонне труды учёных мужей, в которых были указаны продукты, полезные для сердца, в состав которых входит магний и калий.

— Да действительно. Я спрошу у него. Спасибо, — ответив, спокойно пошла на прогулку, думая, что однозначно в шестнадцатом веке о микроэлементах никто ещё ничего знать не мог. Я сама о них узнала в зрелом возрасте той своей жизни. Хотя историю открытия этих компонентов, которые очень значимы в жизни каждого человека, я не помнила. Когда их открыли? Точно не в шестнадцатом веке.

Мне предстоял разговор с Антонио, который весь день мог провести на галеоне, занимаясь военными пограничными рейдами. Что он знал о физиологии человека, и почему я раньше не замечала за ним этих знаний?

Готова ли я была услышать то, что от меня скрывали уже несколько месяцев? Не догадываясь ни о чём.

Определённо нет.

К чему привёл этот разговор?

Однозначно к желанию выжить.

Я хотела жить с любимым мужчиной и заниматься воспитанием нашего ребёнка. Словно пелена спала у меня с глаз.

Но по порядку.

Встретившись с юным графом на следующее утро, попросив его уделить мне сегодня как можно больше времени. Ждала. Себастьян отправился на внешнее побережье острова, стройка занимала много его времени. У меня была масса вопросов к Антонио, но я никак не ожидала, что задавать их начнут мне.

— Вы нас тревожите, Кристин.

Увидев торопливо вошедшего в кабинет, Антонио, удивлённо замерла.

— Тревожу? Вас?

— Перед рождением Максимилиана у вас был другой настрой, отчего же сейчас всё изменилось? Вы так боролись за донну Адорию, а сейчас сами готовы бросить все свои труды на милость врагам и «уйти» от нас. К чему это смирение? Вы же понимаете, что, если с вами что-то случиться, ваш муж не захочет далее здесь находиться. Он вообще жизни не захочет. Что станется с вашим ребёнком? Давайте попытаемся всё исправить правильным питанием, верным настроем и приёмом лекарских настоек. Зачем вы говорите Арману выбирать между жизнью матери и дитя? Я не просто так задаю эти вопросы, мы хотим знать, откуда у вас появились эти мысли?

Не заметив, как переключилась на поставленную передо мной задачу, обдумывая ситуацию, с удивлением стала понимать, что действительно, после смерти Франциска словно изменилась всё. Померкло. Одно дело-физические недомогания, но откуда в голове, как эхо, тихо звучат:

«— смирение и покой, дитя моё, всё в руках Господа нашего».

Я так полюбила исповеди. Аббат, что проводит у нас воскресные службы, он просто психотерапевт. У него талант излечивать раненую душу.

— Аббат… — я с удивлением смотрела в испытующие глаза Антонио, — как его имя совершенно вылетело из головы, что проводит службу и исповеди по воскресным дням, приезжая к нам из Салерно.

«— смирение и покой, дитя моё, всё в руках Господа нашего», — так это его слова.

— Вот оно что. О чём вы ещё говорили с ним, Ваше Высочество?

Задумавшись, сидела в своём кресле, в волнении сжимая пальцы.

— Не помню. Ничего особенного.

Видела, что граф Антонио обескуражен услышанным, эта его растерянность, она была выражена единой фразой, что удивительным образом подействовала на меня.

— Мы не ожидали действий Ордена с этого направления. Вы в положении, это бесчестно. А как же тайна исповеди?

— Кто мы? Себастьян, он, что, всё знает?

— Не всё, только то, что может осознать и понять, и сделать вывод о том, как они опасны, когда ими руководит такой человек, как испанский граф. А ещё Шарль.

Не понимая, смотрела на юношу.

— Наш Шарль?

— Ведь вы сами говорили, что каждая душа имеет право ещё на один шанс.

— Антонио, это мои предположения.

— Князь Давид, он же обещал, что попытается. Вернуться. Мы боялись с ним говорить вам об этом. Вы эмоциональны и бываете бесконтрольно очень взволнованы, практически без повода. Необходимо прекратить эти встречи с аббатом францисканцем. С ним однозначно нужно разобраться.

— Мне жарко. Я пребывала просто в тихом шоке и не могла усвоить сразу информацию. — Что вы сказали про сына баронессы Мари-Энн?

— Давайте после выйдем из вашего кабинета на улицу. Всё основное я вам уже сказал. И всё же, если подробнее, то я заметил, как малыш сдерживает себя в эмоциях и старается меньше общаться с кем-либо, производя впечатление очень замкнутого ребёнка. Он играл всегда только с вашей сестрой Луизой. Вспомните меня в детстве. Обратил внимание, какой осмысленный у него взгляд. Я сам прошёл через всё это когда-то. На прогулке наедине несколько месяцев назад попросил открыться его. Я ничем не рисковал. Ведь если юный барон ничего не понял, он просто бы не понял, в силу своего возраста, и всё было бы как всегда.

Но он словно обрадовался возможности поговорить. Хотя и был весьма удручён обстоятельствами своего рождения. Его матушка, безумно любя его, очень часто в разговоре с ним, считая, что их никто не слышит, изливая душу, плачет, горюя о том, что произошло во Франции.

Именно Шарль очень часто говорит о вас и рекомендует изменить питание и режим. Вы и сами видите, что стали себя лучше чувствовать.

— Мне кажется, — продолжал Антонио, — аббат, францисканец, каким-то образом воздействовал на вас. И это нужно прекратить и проверить, что вы успели ему рассказать? Меня это волнует.

Что-то внутри зарождалось, смерчем, снося разум. Действительно, как бесчестно и отвратительно использовать разум человека в его горе, в тот момент, когда он оплакивает умершего родственника. Если это правда, про воздействие, то я узнаю у него сама.

— В это воскресение я хочу исповедоваться именно в церкви, и именно в Салерно. В последний раз. А далее я сменю наставника. Пойдёмте, найдём юного барона, хочу побыть с ним рядом.

Присев на лавку, что стояли среди колонн вдоль аллеи, недалеко от моря, смотрела на мальчонку, что, держась недалеко от няни, самостоятельно шёл по каменистому берегу. Мы ждали с Антонио, когда он нас заметит. Наблюдали. Хотелось в руки взять зонтик и закрыться от яркого солнца.

— Милый мой барон Раймон Шарль — Мишель де Байе, да вы полны сюрпризов.

— Как и вы, моя Катюша. Как и вы. Что же вы все эти годы спокойно не сидели в своём имении?

— Давайте оставим этот русский, — это не хорошо по отношению к графу Антонио, — вытирала набежавшую слезу рукой.

— Как вы ранимы, душа моя.

— Гормоны, барон, шалят, — я улыбалась. — А ещё я очень рада вам, спасибо, что решились на это.