Глава 30

Герцог — дон Себастьян Немур.

— Донна Анна, она достойна самого лучшего: иногда, находясь рядом с ней, боюсь опалить своё сердце о те чувства, что она носит в себе. Она безупречна. Для неё существует только один мужчина, он жив в её сердце и будет всегда жить, пока она дышит. Я не встречал более таких женщин. Она достойна быть королевой. И честно, если я попрошу приглядеться её к своей особе, то я боюсь остаться в тени тех её чувств к известному нам с вами человеку, боюсь постоянных сравнений.

— Это так, брат Константино. Встревоженно, словно предчувствуя нечто, смотрел на океан, что окружал наш остров.

— Никогда не думал, что смогу покинуть Венецию.

Мне кажется, или старший брат взволнованно вышел из своего вечно отстранённого состояния?

— Хотел бы продолжить: Себастьян, в моей жизни происходят определённые изменения, я встревожен. Молодая особа, что заставляет моё сердце биться чаще, её траур и молодость, не даёт мне право ухаживать за ней. Меня терзают сомнения. Словно юнец, я боюсь отказа. Может быть, ваша супруга… мадам герцогиня поможет мне в этом непростом деле.

— Баронесса Мари-Энн?

Константино с лёгкой улыбкой смотрел вдаль.

— Она: я словно жить начал заново. Мне кажется, это взаимно, но, невинная в душе, благородная синьора боится своих чувств.

— Столько лет прошло с момента трагедии.

— Больше десяти, мой друг, я хочу позволить себе любить Её.

Увидел юнгу, который сломя голову бежал к нам по зелёному склону, не разбирающего козьих троп. Яркий всполох его рыжих шотландских волос, и машущие от тревожного возбуждения руки… Я уже тогда всё понял. Началось!

Оглянувшись на брата, поймал его встревоженный взгляд.

— Моя Донна!

Подтверждая мои мысли, сказанные вслух, Константино вложил мне в руки поводья своего жеребца.

— Обсудим всё после, ты нужен там.

В ушах словно забились молоточки, всё отошло на задний план. Я ждал этого дня, и так его боялся. Пресвятая Дева Мария, защити её!

'— любовь моя, я знаю, что бываю порой нерешителен и неловким, когда речь идёт о любви к тебе. Когда ты глазами Мадонны смотришь на меня, я право, теряюсь от вины. Это тягостное положение, и ожидание дитя, твоё, нездоровье, всё пришло от меня. Если не я, то кто же виноват в этих страданиях, душа моя.

Я искал, но не нахожу виновных, моя нежная и такая доверчивая девочка. Несдержанные и пылкие чувства к тебе, они всему виной.

Прикладывая мою руку к своему животику, в котором уместилось наше дитя, ты смотрела мне прямо в душу, а я замирал от восторга, не находя должных слов. Понимала ли ты это? Ведь порой слова и вовсе ничего не значат. Слышала ли ты мою душу в эти моменты нежности?

С первого дня, что увидел тебя тогда в Венеции, я не переставал думать: где ты? Как ты?

А ты, сияющий лучик моей жизни, любишь ли ты меня так как я тебя? Нашла ли твоя, душа счастье в моих крепких объятиях, моя Донна'.

Оставив жеребца, бежал по аллеям. Перед глазами вставала вся моя жизнь, с ней.

«— она не может меня покинуть, она обещала, что всё будет хорошо».

Крик.

«— человек не может кричать. Так! Или, может? Мадонна»! Схватился руками за голову. Жалобный стон, что последовал следом, перевернул, что-то в груди и заставил упасть на колени, прямо у порога лекарского домика, обернувшись в сторону семейной часовни.

«— Мадонна, не оставь нас, умоляю».

«— Господи, помилуй! прости, помоги нам Всевышний»! — больше не было слов, и заученных с детства молитв, только это кружилось в голове и казалось главным, самым важным в данный момент. И самым правильным.

«— Господи, помоги»!

Осознав себя растерянным человеком, с безумными глазами, мечущимся по двору, и поняв, что прошёл уже как час, а может, и более, что солнце уже не так ярко светит и давно уже не полдень. Понимал, что положение всё то же, что ничего не закончилось.

Ждал. Стоны. Они давали надежду.

Жива.

Часы казались минутами и наоборот, минуты часами, когда не слышал эти признаки безумной боли. Не помнил, как прошла ночь, самая страшная моя ночь в жизни. Видел людей, что пытались увести его в дом, но он не мог вспомнить тех, кто подходил, как только они отходили в темноту ночи.

«— пустите меня к ней, отчего я здесь, один в ночи, а она там, в мучениях, и не в моих объятиях»? — только эта мысль не давала покоя.

— Донна Адория, впустите меня! — бился в дверь, как раненое животное.

— Монсеньор, да что же это вы!

Женщина, впуская меня, сразу направила в ванную комнату, заставляя мыть руки и лицо, снимая верхнюю одежду. Ничего не понимая, выполнял все требования, натягивая какие-то одежды и обувь на босу ногу.

«— Господи, помоги»! — бесконечно твердил, не замечая даже, что обращаюсь к Всевышнему напрямую, не через посредников или имена святых. Как когда-то в далёком детстве, наивном и простом.

Из минуты относительного спокойствия вывел долетавший из комнат крик, безумный, ни на что не похожий. А следом, она звала его:

— Себастьян! Помоги!

Бросившись туда, в порыве защитить и решить все её проблемы навсегда, закрыть собой, если нужно. Услышал, словно безумное:

— Помоги!

Так не может кричать человек! Тем более его девочка.

А следом последовал тоненький писк.

Мадонна! Это-то, о чём он думает?

— Господин герцог, у вас родилась дочь. Её Высочество, просит вас зайти в покои.

Я помнила, как звала мужа, как безумно долгой была эта ночь, и как он рвался в запертую дверь. Как просила помочь мне Мадонну и ещё хоть кого-нибудь.

Потуги.

— Головка, ребёнок выходит!

А затем крик: не мой. Или всё же мой? И вселенское облегчение. Получилось.

Откинувшись на изголовье родильного стола, слушала тихое, нежное кваканье новорождённого, звучавшее как музыка для моих ушей.

— У вас дочь, госпожа.

— Покажите. Позовите мужа.

Меня удивила паника присутствующих, обеспокоенных, что меня увидят в таком виде. Разве это важно сейчас? Лёгкие приготовления к встрече с мужем заняли определённое время.

Себастьян в халате и в чём-то на голове смотрел на маленький кружевной свёрток в руках донны Ингрид и слёзы, они просто тихо скользили по его щекам.

— Любовь моя, ты пришёл. Я так долго тебя звала. Познакомьтесь, маленькая герцогиня Немур, Франсуаза Катрин Аими делла Торризи — окрестите её, — шептала уставшая.

Понимала, что от чего-то теряла силы.

— Арман, мне хуже. Кружится голова. Кровотечение?

— Его нет, мадам. Всё в норме.

— Давление?

— Обычное, для вас, но оно понижается.

— Что со мной не так, — это уже был стон.

— Очень низкий пульс. Всем выйти. Унесите ребёнка!

Вколов мне в бедро какие-то инъекции, он приступил практически к массажу сердца, приказав донне Адории, растирать мне спиртом конечности.

Себастьян мрачно наблюдал за происходящим.

Я находилась постоянно под контролем, хотелось спать. А возможно, просто оставить всё как есть и забыться на очень долгое время. Мне становилось лучше, но на совсем короткое время, а после всё начиналось вновь. Адория и Арман, они боролись за меня. А после, перенеся мою тушку с мужем в другую комнату, заставляя пить настойки и чаи, бульоны и ещё что, постоянно замеряя жизненно важные показатели, Арман что-то шептал себе под нос, записывая происходящее в дневник.

— Я устала от вас, мой друг и просто хочу спать.

— Покормите дочь, герцогиня, и вы сможете отдохнуть. Кормилица приступит к своим обязанностям позже. Вам сейчас это необходимо.

Донна Ингрид не спускала малышку с рук.

— Какая она хорошенькая. Франсуаза, девочка наша. Синьорина, герцогиня, наследница.

Положив ребёнка на кровать, мне помогли развернуться набок, смотрела на неё, не отводя взор. Она была голодна. Маленькие бусинки губок искали сосок.

— Моя красавица. Боюсь, что ей не хватит молока, она будет хотеть кушать.

— Мы развели молоко от козы. В пропорциях, как кормили Макса в своё время.

— Бедная моя девочка, и тебя будут кормить от мамы — козы.

Дона Адория держала в руках маленький поильник, что мы делали из серебра для её сына.

— Как вы себя чувствуете, мадам?

— Лучше. Но почему такая кровать жёсткая? Там что, доски вместо матраса? И где подушка?

— Пока эти сутки будет так.

Арман был не приклонен.

А я искала взгляд мужа.

— Вы разочарованы? Хотели сына?

Вероятно, мой вопрос был последней каплей в той чаше терпения, что вынес за сутки этот мужчина. Его натянутые нервы как струны, они словно порвались в одно мгновение.

Глухие рыдания, раздирая грудь и мешая говорить, сотрясали тело мужа.

Упав возле моей кровати на колени, обняв нас дочерью, он судорожно переводил дыхание, дав волю слезам.

— Люблю вас безмерно, вы мои навеки. Мои синьорины.

Я часто потом вспоминала эти минуты, задумываясь о том, как многогранен по своей сути человек. Одухотворённое, с нежным взором лицо мужа в моменты, когда он смотрел на нас с дочерью, могло становиться совершенно другим. Буквально в секундный срок оно превращалось в лицо мужчины, очень опасного и скорого на определённые решения. Оно будто каменело, я не любила его таким. Взгляд чёрных глаз становился нечитаемым, и в такие моменты все обращались к нему просто: Дон. Я так и не смогла встретиться с аббатом местной церкви:

— Оставьте эти мысли, дорогая, он болен, возможно, и так. Или просто уехал, я не видел его на службе.

Все твердили мне в один голос, в том числе супруг и его старший брат.

— Кто же окрестит нашу девочку? — я растроганно смотрела в глаза любимого.

— Нет причин для волнений: — Рим прислал человека, которого мы однозначно рекомендовали для этой должности. Всё однозначно будет на высшем уровне.

Тогда я так и не поняла, что же случилось с аббатом францисканцем.

— Семья не позволит, Ваше Высочество вмешательства в её дела, — эта фраза старшего брата, мужа окончательно сформировала для меня понимание, куда исчез аббат, что так не профессионально решил воздействовать на меня в пору моего отчаяния по случаю смерти дяди.

Почему так путаются мысли при взгляде на женщину, что склонилась над колыбелькой Франсуазы?

Донна Ингрид, по сути своей: — она, женщина — затворница, которая, наверное, основной частью своей души стремится к внутреннему счастью, связывая его со своим личным умиротворением. Что приносит ей это умиротворение?

Как показало время, часть своей души она всегда отдавала детям — племянникам, из неё бы получилась прекрасная мать. Внучатая племянница: маленькая герцогиня Немур, очень быстро стала для неё просто личным наркотиком. Донна Ингрид не могла существовать в других покоях, не видя объект своих постоянных забот.

У нас с ней складывались непростые отношения, я имею в виду донну Ингрид. Практически не отходя от девочки, она старалась ладить со мной.

Но в том то и дело, что старалась. Чувствовалась во всём этом какая-то недосказанность и напряжённость, словно женщина, борясь с собой, продолжала общение с матерью той, которую безумно любила. Напряжение росло. Я не хотела её обижать, но нужно было что-то делать, натянутая, словно леска, нить наших отношений готова была лопнуть в любое время. Не хотелось скандалов, слёз и недопонимания.

— Донна Ингрид, девочка уже спит, вы отдохните, я пришлю няню.

— Не стоит, мадам герцогиня, пока Франсуаза спит, я передохну в этом кресле. В прошлый раз ребёнка чуть не обожгли, подав на полдник горячее молоко.

Вздохнув, я присела рядом.

— Я хотела поговорить с вами, синьора.

Женщина напряжённо всматривалась мне в лицо.

— Вы так много для нас делаете, — я старалась не отводить взора от её тёмных, испытующих глаз, — и дочь, она идёт только к вам на руки… а ещё к своему отцу, совершенно не признавая чужих.

— О чём вы говорите, герцогиня? Вы хотите отнять её у меня?

Глаза женщины наполнились слезами: я уверена, помимо её желания. Такие сильные и горделивые натуры, как эта женщина, они даже плачут через силу.

— Как тогда, я имею в виду маленького Шарля.

— Поймите, в той ситуации с Шарлем мы с вами перестарались: баронесса могла уйти за грань безумия, так бывает у женщин после родов. Сейчас же вы просто валитесь с ног, от усталости, ни кого не подпуская к ребёнку.

Я молчала, готовясь сказать то, что собиралась.

— Дона Ингрид, вы же не железная, все ночи на вас, а ещё это путешествие впереди.

Женщина словно закаменела.

— Когда вы уезжаете, Ваше Высочество?

— Через две недели, синьора. А вы совершенно не готовы, вы не поедете с нами?

Я думала, её хватит удар.

— Я понимаю, что мы злоупотребляем вашим вниманием, но очень многие близкие люди остаются дома. Мне просто не на кого будет положиться в пути. Донна Адория с мужем готовятся к переезду и решили не ехать с нами.

Баронесса Мари-Энн… ох как непросто… Да вы уж, наверное, и сами всё знаете. Дон Константино собирается забрать их с Шарлем в Венецию, они просто разрывают мне сердце, делая всё по-своему. И вы совершенно бездействуете. Или вы уезжаете с ними?

Я тревожно крутила пальцем край какой-то ткани.

— Даже мадемуазель Илона, обручившись с капитаном Луи, хмуро слушает мои разговоры о поездке в Прованс. Я не могу в голове сопоставить, как это всё будет. А чужую няню муж не позволит искать, вы же знаете Себастьяна. Мне же хотя бы две недели нужно побыть на источниках.

— Я поеду с вами, Донна, я не знала, возможно ли это. Вы не говорили, что мне можно ехать!

— Отчего же вы молчали, что значит: можно? Слёзы опять подступили к глазам. — Господи, да у вас молоко пропадёт, что же вы опять плакать собрались? Или? Женщина с опаской глянула мне на живот. — Я не жду дитя вновь! Но и вы ничего не делаете, чтобы ускорить сборы. Извините мою бестактность, донна Ингрид, я понимаю, что вы собирались в спешке, когда я вас попросила приехать к моим родам. Но ведь вы уже несколько месяцев ходите буквально в том, в чём приехали. Вы жертвуете всем ради малютки и меня, съездите, пожалуйста, на рынок, сегодня с донной Адорией, купите себе одежду для Прованса, сеньора поможет вам с выбором. И я вот тоже составила список.

Вложив женщине в руки список необходимых мне вещей и кошель с деньгами, ждала её ответа.

— Отчего же вы сами не поедите?

— Муж морально ещё не отошёл от моих родов и беременности. В прошлый раз Торризи охраной оцепили полрайона городка. Салерно был в шоке. Вспомните, как мы крестили малютку. Что же будет, если я соберусь пройти по торговым рядам? Я доверяю вашему вкусу синьора.

Через некоторое время я поняла, что женщина смогла переключиться на другие заботы, давая очень подробные инструкции няне Шарля по уходу за Франсуазой. Отправившись на боте в город, дамы задержались там до следующего утра, оставшись с доном Рикардо и охраной в гостинице в номерах, которые мы арендовали как раз для таких вот случаев.

Проснувшись, Франсуаза из-под длинных ресниц наблюдала за моими действиями. Когда же девочка поняла, что её любимая бабушка Ингрид непостижимым образом исчезла, раздался требовательный рёв, который собрал в детской всё население виллы. Рёв усиливался, паника нарастала, няня в шоке не могла взять ребёнка на руки, я думаю, мужу уже побежали докладывать о ситуации.

— Выйдите все из детской! И никого не впускать, пока я не позову.

Народ, выйдя из комнаты, застыл в нерешительности в большой гостиной. Выкатив из-за ширмы коляску, которую мы с месье Вейлром проектировали ещё, будучи в моём беременном состоянии, дополнительно застелив её люльку из виноградной лозы, мягким одеялом и развесив маленькие серебряные игрушки, оставшиеся после Макса, взяла ревущее маленькое создание на руки. Покачивая, целуя девочку, шептала:

— Пойдём, я тебя переодену, и мы поедем кататься на прогулку, твоя бабушка скоро приедет, ребёнок должен общаться со всеми своими родственниками, я права, Франсуаза? Донна Ингрид не оценила твою новую карету, а мы сегодня обязательно поедем к морю. Как ни странно, мой спокойный голос услышали и настороженно глянули в мою сторону.

— Я твоя мама и хочу поцеловать вот эти пяточки.

Девочка, заулыбавшись, не противилась ласкам.

— А где мои маленькие пальчики? — Послышался её смех, словно колокольчик зазвенел в комнате.

Проделав все необходимые процедуры, покормив дочь, собралась с ней на прогулку. То, что было так естественно для нашего века, ввело в ступор средневековье.

Мы с дочерью вначале привыкали к новым своим возможностям в детской. Её качали, её катали, и при этом погремушки весело звенели, привлекая всё внимание. Улыбаясь, девочка была готова к поездке по нашей главной аллее. Зря, что ли, спуск сделали покатый с террасы.

Наше появление было очень даже эффектным.

— Синьор Луиджи, отворите обе двери, вот так.

Выехав на террасу, мы двинулись сразу к съезду.

— М-м-м, какая чудесная погода, что же мы в комнатах всё время находимся? Поехали, я тебе покажу наше с папой любимое местечко.

Надвинула мягкий навес, что бы солнышко ни попадало в глазки, от насекомых натянула кружево розовой вуали. Какая красота. Мы поехали в своё первое путешествие. Новые впечатления и свежий воздух, и в принципе, хорошее настроение при сухих пелёнках. Двигая руками и ногами в ускоренном ритме, ребёнок, быстро утомившись, заснул. Возле мостика к ротонде она уже спала.

Мрачно спешащий муж, оставивший все свои дела на стройке крепостной стены, с удивлением наблюдал, как его супруга, толкая нарядную тележку перед собой, с удовольствием беседует с синьоринами Анжелик и Элеонор. А затем девушки, взявшись за ручку той самой тележки, аккуратно катят её к ротонде.

— Ваше Высочество, а где наша дочь?

— Тихо, дорогой, пойдёмте, я вам что-то покажу.

Приоткрыв кружево вуали, мы заглянули под навес коляски. Ребёнок, которому совершенно недавно исполнилось четыре месяца, совершенно спокойно спал, раскинув ручки и ножки, наслаждаясь звуком морских волн. Красиво одетая, укрытая одеялом ручной работы, Франсуаза была очень мила.

— Мне доложили…

— Я примерно догадываюсь, мой генерал, о чём вам доложили. Поедемте к дому, вы поможете подняться нам на террасу.

С этого самого дня мы практически всё время в хорошую погоду проводили на улице, очень активно привлекая к прогулкам бабушку Ингрид.

— Такие частые прогулки, они очень полезны, ребёнок закаливается и хорошо развивается.

— Но это постоянная смена нарядов, госпожа. В доме находится очень удобно…

— Зовите меня уже просто мадам Кристин. Съездите, Донна, докупите себе что-то к гардеробу. А то, что это наша любимая бабушка, не пойдёт с нами на прогулки из-за каких-то недостающих частей одежды? И Франсуазе ещё нужно докупить в той лавке с детскими вещами, я в списке написала. Вы же помните то платьице на малышку, что вам приглянулось, с рукавчиками от загара.

Так, постепенно налаживая отношения с женщиной, которая в принципе ничего мне плохого не сделала, а ещё мы готовились к поездке в Прованс.

Я видела, как тяжело это переносит муж, его напрягала любая возможная угроза его семье, но шевалье Арман был непоколебим: герцогиню необходимо везти на воды.

Когда на горизонте скрылся из виду наш остров, и на нас никто ещё не напал, не поднялся сильный штормовой ветер, и винт каравеллы, работая на жидком топливе, обещал доставить нас в пункт прибытия буквально за пять-шесть дней, герцог вроде отмер. Донна Ингрид не отходила от нашей дочери, что спокойно посапывала в коляске, которую мы установили в самой большой каюте, там же разложили кроватный манеж с низкими бортами и пришитыми арками над ним, с массой игрушек и лент. Ребёнок был занят по полной программе в любом своём состоянии. Маркиза Анна, наблюдая за всеми нашими перипетиями, иногда выходила из своего состояния лёгкой отстранённости. Она любила рассматривать Франсуазу и брать её на руки, проговаривая с особым удовольствием её имя.

Я же вспоминала прощание с Мари-Эн и Шарлем. Обнимая малыша, я шептала тогда.

— Мы обязательно увидимся, Давид. Держитесь подальше от испанцев, вы всё сильнее становитесь похожи на одного из представителей, это нации. Берегите свою матушку, я люблю вас, и большое спасибо за помощь.

А через несколько дней путешествия, подплывая к побережью Франции, мечтала о воссоединении семьи.

«— отец, Жанна, где вы»?

Организовав наше восхождение к имению д' Сов в горах буквально за полдня, муж, наконец, то, отпустив волновавшую его ситуацию, вслушивался в местный диалект:

— Не всё понимаю, о чём это они?

— Управляющий предупредил нас, что в имении кто-то проживает. Не удивляйся, он такой всегда, он ещё помнит бабушку д' Сов. Но то, что было вчера, запоминает плохо. И ещё…

Вы слышали, мой генерал, что шевалье Арман, вчера, замеряя мне давление, сказал, что при хорошем восстановлении, через два года мы можем ещё раз попробовать «сходить» за сыном.

— Нет, мадам герцогиня, мы не будем более рисковать вашей жизнью.

— А поцелуи, это же не риск. Себастьян, я соскучилась по вас и хочу сегодня вечером пригласить своего супруга в мой личный будуар. А потом хочу, чтобы эти покои стали нашими.

Надув губки и нахмурив брови, обиженная, я стояла возле мужа, который всем своим видом показывал, что не согласен со мной.

— Там просто огромные кровати. Для великанов, верно, их делали, и мне страшно ночью одной будет.

— У вас прекрасная охрана, мадам.

— А духи предков, они же летают и подглядывают за спящими своими потомками. Я должна слышать биение вашего сердца. Не личного же охранника мне звать в покои.

Себастьян, не ожидавший такого накала страстей, с закаменевшим лицом, смотря на синьора, который не отходил от его любимой, слушал супругу; по его мнению, она совершенно не понимала всей серьёзности ситуации.

Но, видя, как дрогнули её губки, и лёгкий вдох коснулся груди, как она взволнованно вытягивает прядь волос из причёски возле ушка, готов был сегодня охранять её сон, держа в своих объятиях, пока она не привыкнет к новым условиям в имении. Но только сегодня и, возможно, немного завтра.

Француженки, они так трепетны и изменчивы.

Восхождение не принесло ничего нового. Всё как всегда. Мерная поступь животных, запряжённых в тележки. Разглядывающая всё Франсуаза, которая уже не хотела только лежать, и лёгкие запахи, напоминающие, что мы приближаемся к тому месту, где будет тихо и спокойно. Потому как все волнения мы оставили в другом мире. Мне не разрешили ехать верхом. Проезжая ущелье, я тянула шею, желая быстрее запечатлеть взглядом цветущие поля.

— Пресвятая Дева Мария, — донна Ингрид восторженно смотрела вперёд.

— Они великолепны, не правда ли?

— Я никогда не забуду этот момент, ничего прекраснее не видела мадам Кристин.

— Представьте наши прогулки с малышкой по полю, усеянному цветущей лавандой: как хорошо, что вы обновили гардероб, я напишу ваш портрет с внучкой на руках, а за спиной будет прекрасный лавандовый фон. А ещё мы обязательно съездим в здешний монастырь, вы попробуете их выпечку и не захотите возвращаться на остров.

— Посмотрите, на крепостной стене открываются ворота.

— Остановитесь!

Я рассматривала всадника, что выехал из ворот к нам навстречу. Встав на ноги на дно своего незамысловатого транспортного средства, приложив руку к глазам, не отводила взор.

— Отец! Помогите мне спуститься!

Встав на землю, подхватив юбки, побежала навстречу человеку, которого каждый день вспоминала в молитвах. Ветер трепал волосы, запыхавшись, остановилась, переводя дыхание, и была подхвачена, словно ураганом:

— Девочка моя, Аими, любовь моя.

Он кружил меня, не ставя на землю. Не давая мне вдохнуть свободно.

— Поставьте, голова закружилась, мне ещё рано, так…взлетать.

— Вы болели?

— И да, и нет. — Смеялась от счастья. — Пойдёмте, я представлю вас кое-кому, — говорила, а сама словно впитывала его всеми своими фибрами. — Я говорила, что люблю вас больше жизни, отец?

— Сегодня ещё нет. Улыбаясь, отвечал мужчина.

К нам подъехал наш кортеж, Себастьян спешился и, взяв дочь на руки, подошёл к князю д' Фуркево:

— Разрешите представить вам, князь, юную герцогиню Немур, Франсуазу Катрин Аими делла Торризи.

Отец замер, постепенно осмысливая происходящее. Протянув руки к ребёнку, тихо произнёс

— Франсуаза, в честь Его Величества. Да?

Я молча кивнула в согласии. Они смотрели друг на друга, и девочка, протянув ручку, коснулась его щеки.

— Она прекрасна… — моя внучка… а где же девочки — Луиза и Анжелик?

— Мы здесь, отец.

Развернувшись на голос Анжелик, князь замер, разглядывая пятилетнюю девочку, что сидела верхом в седле вместе с княжной Анжелик.

Красавица с тёмными глазами и длиной косой, была уменьшенной копией мадам Жанны. Себастьян вёз несколько официальных предложений о возможности породниться от очень достойных семей Венеции, для князя, в отношении её светлости, княжны Луизы д' Фуркево.

— Мадонна.

Передав внучку Себастьяну, князь подошёл ближе к дочерям, сидевшим верхом.

— Луиза, это ваш отец, дорогая, познакомьтесь с ним: — князь д' Фуркево.

Мы, привыкшие уже к девочке и её поведению, внимательно смотрели на князя. Мадемуазель Луиза была очень выдержанным, и не по годам взрослым ребёнком.

— Добрый день, ваша светлость, я соскучилась по вас, — её голос звучал ровно и спокойно. Мы были с ней двумя противоположностями, за её спокойствием скрывалось многое, она, конечно же, любила всех, но по-своему.

С непроницаемым видом Луиза рассматривала растерявшегося мужчину, а затем что-то дрогнуло в ней, и она протянула ему две руки.

— Возьмите меня тоже на руки,… отец.

Осторожно, как хрупкую вазу, мужчина снял девочку с коня. Прижимая к себе, шептал слова любви, я знала, как он это может делать. Он скучал за ней и переживал, а ещё очень, очень любил. Девочка обняла его ручками, прижалась, а потом попросила поставить её на землю. Это была наша Луиза, и это была её программа-максимум, которую она позволила себе.

— Я хочу до ворот поехать на вашем коне, отец.

Ого! Это уже прогресс. Что скажут на такое поведение младшие близнецы? А что скажет княгиня Жанна?

Встреча была тёплой, со слезами и объятиями.

— Филипп, Рауль! Мадонна, как же вы выросли!

— Жанна, наконец, то, душа моя.

Разговорам не было конца. Этот вечер возле огромного камина, перед портретом бабушки д' Сов, он запомнится мне надолго. Наконец, то мы все в сборе. Жанна встревоженно наблюдала за дочерью, которая, сделав реверанс в её адрес, тихо произнесла:

— Добрый день, ваша светлость, матушка, — и заняв место возле отца, невозмутимо смотрела на братьев.

— Отчего она такая?

— Дай ей время, как я понимаю, девочка сильно смущена и удивлена вашей с ней схожестью.

— Хорошо. Можно посмотреть Франсуазу? Что это за маленькая чудная тележка для ребёнка?

— Я назвала её коляской: дорогая, смотри, как удобно. Просто с чужими людьми у нас на острове всё очень плохо. Муж не любит нанимать новых сотрудников в штат. Мы с донной Ингрид пытаемся максимально облегчить себе период до года девочки, и ждём, когда она начнёт ходить.