Глава 10

Я опустилась в кресло, всё ещё ощущая его запах, его прикосновение, тёплый шепот на шее. Внутри было так много странного — огня, недоверия, жара под кожей… и всё это никак не вязалось с реальностью.

Как они это делают?

Вот просто — пришли, посмотрели на метку и такие:

«Ну всё, теперь ты наша жена.»

Жена.

Да я вчера в обморок не упала только потому, что организм отказался тратить лишнюю энергию.

А они? Один — злится, но требует лечь в постель, другой — нежно шепчет про судьбу и пары, словно это всё не… безумие, а самая обыденная вещь на свете.

Почему они так легко это приняли?

Ни один из них не усомнился. Не начал спорить. Не сказал:

«О, может, ошибка вышла, давайте-ка перепроверим, не перепутала ли богиня адрес.»

Нет.

Никаких «если» и «но».

Просто: «Ты моя.»

С разной интонацией.

С разным подходом.

Но с одинаковой уверенностью.

Я откинулась на спинку кресла и прижала ладонь ко лбу.

Они приняли меня.

Как будто их чувства, их воля — вообще ничего не значат.

Как будто воля богини важнее всего.

И ведь ни один не сказал, что не хочет.

Наоборот.

Слишком хотят.

А я?..

Я всё ещё пыталась понять, что вообще происходит.

Я просто хотела выспаться.

И кофе.

И немного покоя.

А в итоге — два мужчины с метками, с желаниями, с планами, в которые я вообще-то не просилась.

Но… часть меня — та самая, которую они пробуждали прикосновениями, словами, взглядами — эта часть не возражала.

И именно она — пугала больше всего.

Работа всегда была для меня спасением. Надёжным якорем, к которому можно привязаться, когда мир вокруг уносит штормами эмоций, страсти и магии, с которыми я, честно говоря, всё ещё не знала, как справляться. Сегодня этот якорь был особенно необходим. Мы с Дамиром почти без слов погрузились в подготовку к проверке, перебирая свитки, отчёты, списки преподавателей, студентов, инвентаризацию лабораторий и хранилищ, включая особенно опасные — те, которые теперь будут изучать особенно пристально.

Я быстро поняла, насколько масштабна моя новая должность. Академия была не просто школой. Это был живой, дышащий организм, упрямо существующий на стыке хаоса и порядка. Всё здесь держалось на слое древней магии, человеческой воли и, как оказалось, почти сверхъестественном умении ничего не развалить окончательно. И теперь эта конструкция, шаткая и пыльная, держалась ещё и на мне.

Дамир оказался незаменим. Его речь — спокойная, точная, структурированная — на какое-то время вытеснила из головы метки, богинь, страстные поцелуи и навязчивое «ты моя». Секретарь знал свою работу, словно сам родился в этих стенах, и временами казался настолько вписанным в академию, что мог бы быть её воплощением. Только иногда я ловила на себе его странные взгляды — не испуганные, не почтительные, а изучающие, как будто он всё ещё пытался понять, кто я такая на самом деле, и как умудрилась стать ректором.

Мы как раз обсуждали структуру отчётов, когда в дверь постучали. Стук был аккуратным, но не нерешительным — ровный, почти ритуальный, как будто человек за дверью привык ждать ответа и не рассчитывал на спонтанное приглашение. Дамир посмотрел на меня, чуть склонив голову:

— Это Гарис Мор. Вы просили записать его на приём.

Имя не вызвало ни эмоций, ни ассоциаций. Я едва успела кивнуть, как дверь уже открылась, и в кабинет вошёл он — высокий юноша с тёплой кожей, сильными руками, прямой спиной и глазами… Точно. Именно глазами, которые я уже видела. Карие, чуть золотистые на свету, слишком пронзительные и слишком спокойные, чтобы быть просто вежливыми. Это был тот самый взгляд… Оборотень, который пробил мою ментальную защиту на занятии.

Он ничего не сказал, просто смотрел, и в этой тишине воздух словно стал тяжелее. Мне показалось, что в кабинете потемнело — не от магии, нет, — от напряжённого ожидания, от того, что он собирался сказать, от того, что не говорил сразу. Я медленно положила перо, выровняла дыхание и встретила его взгляд прямо, стараясь не выдать лёгкой дрожи, пробежавшей по спине.

— Гарис Мор, — произнесла я спокойно, но с лёгкой настороженностью. — Слушаю вас.

Он чуть приподнял подбородок, не пряча взгляда, не отводя глаз. Не было в его лице ни тревоги, ни стеснения, ни признаков страха перед ректором. Было что-то другое — сосредоточенность, интерес, напряжение.

Дамир, уловив, что разговор будет личным, едва заметно кивнул и, не произнеся ни слова, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В кабинете повисла тишина, наполненная едва ощутимым напряжением, словно воздух стал гуще, насыщеннее. Я не спешила нарушать эту тишину — хотелось понять, с чем именно он пришёл, что прячется за его бесстрастным взглядом.

— Присаживайтесь, — предложила я, чуть наклонив голову, указывая на кресло напротив.

Он покачал головой, даже не подумав воспользоваться предложением.

— Я вижу, вы заняты, — голос был ровным, почти ленивым, но в нём сквозила уверенность. — Я не отниму у вас много времени.

Я выжидающе посмотрела на него, складывая руки на столе. Он не выглядел нервным, не мялся, не опускал взгляда. Наоборот — стоял прямо, уверенно, и смотрел прямо в глаза. И это уже само по себе вызывало внутреннюю настороженность.

— Хорошо, — спокойно ответила я. — Я вас слушаю.

Он чуть склонил голову, словно подбирая слова, а потом — без лишних вступлений, без намёков и увиливаний — произнёс:

— Я хочу пригласить вас на свидание.

Просто.

Без улыбки.

Без флирта.

Без игры.

Словно это был самый логичный и естественный поступок. Словно так и должно быть. Словно ректор, которая еще ночью таяла в руках незнакомца, рано утром считала свои поцелуи с драконом ошибкой, чуть позже объятия с некромантом сном, а академию — своей бедой, просто обязана была сказать «да».

И на секунду я не знала, что ответить.

Я на миг растерялась — не из-за самого предложения, нет. Он произнёс его так спокойно, так обыденно, будто приглашал меня не на свидание, а, скажем, обсудить корректировку учебного плана. Но предложение от студента — да ещё и с таким взглядом, с таким тоном, с этой тихой хищной уверенностью — всё равно звучало как переход всех допустимых границ.

— Гарис, — медленно начала я, удерживая голос спокойным, но твёрдым. — Я не могу встречаться со студентами. Это неэтично.

Он не сдвинулся с места. Даже не моргнул. Только чуть склонил голову, будто рассматривая меня под другим углом.

— Только в этом проблема?

Его вопрос прозвучал почти с вызовом, как проверка. Не успела я ответить, как дверь в кабинет распахнулась — резко, без стука, как это умел делать и регулярно практиковал один знакомый мне профессор.

На пороге стоял Рейман. Суровый, собранный, и, судя по напряжению в плечах, намеревавшийся не просто поболтать.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но его взгляд сразу упал на студента. Он замер на полшага, взгляд прищурился.

— Что здесь делает студент?

Прежде чем я успела что-либо сказать, Гарис повернул голову в сторону профессора и с абсолютной невозмутимостью произнёс:

— Добивается согласия ректора на моё предложение. И если она скажет «да», я сразу уйду.

Рейман медленно повернулся ко мне. В его взгляде было всё — нетерпение, раздражение, недоумение и что-то опасно вспыхнувшее в глубине зрачков.

— Ответь ему уже. Нам нужно поговорить. Срочно.

Я вздохнула.

Хмыкнула.

Повернулась к юному чрезмерно уверенно чувствующему себя оборотню, позволив себе чуть насмешливый тон:

— Как я уже сказала ранее, я не могу и не хочу вступать в неформальные отношения со студентами Академии.

И тут в комнате, кажется, стало ощутимо прохладнее.

Я увидела, как Рейман чуть повернул голову, а его глаза заискрились ледяным светом.

— Какие… отношения? — спросил он очень спокойно. Слишком спокойно.

— Личные, господин профессор, — с подчёркнутой вежливостью ответил Гарис, не отводя от меня взгляда.

А в следующее мгновение глаза моего дракона (стоп, с чего это я решила, что он мой? А, ладно, не это важно) — вспыхнули.

Ох, и как нехорошо они сверкнули.

Рейман медленно, очень медленно повернулся к Гарису. И если в его взгляде до этого ещё теплилась тень самообладания, то теперь она растворилась без следа. Он выпрямился, расправляя плечи, и в его позе, голосе, самом присутствии возникла та звериная, древняя сила, которой не могла бы обладать ни одна человеческая душа.

— Она моя жена, — произнёс он ровно, почти шепотом, но от этой тишины мороз прошёл по коже. — И если я увижу тебя ещё раз рядом с ней… хоть за километр, хоть случайно, хоть под благовидным предлогом, — я не стану смотреть… ни на твою молодость, ни на твой ранг, ни на твою родословную. Я просто вырву тебе глотку. И ты не выживешь.

Гарис смотрел на него спокойно. Ни страха, ни злости, ни даже раздражения — только лёгкая тень презрения в уголках губ. Он медленно повернулся ко мне и заговорил всё тем же спокойным голосом, выделяя нужные слова с таким акцентом, что их невозможно было не услышать:

— Я вашу причину услышал.

И вышел. Просто развернулся, не торопясь, не дрогнув. Ушёл, как будто в комнате не бушевала магия, как будто не стоял перед ним взбешённый дракон. Как будто всё это его не касалось.

А я перевела взгляд на Реймана.

Он стоял, дыша тяжело, пальцы сжаты в кулаки, грудная клетка ходила ходуном, а челюсть была стиснута так, что я боялась — вот-вот треснут зубы. Я приподняла бровь, скрестив руки на груди, и спокойно, как только могла после всего произошедшего, спросила:

— Что?

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго.

А потом выдохнул сквозь сжатые зубы, и я впервые поняла — он действительно, по-настоящему зол.

Он медленно, почти нехотя, но с пугающей решимостью обошёл стол, будто охотник, замыкающий круг. В его движениях не было ни суеты, ни колебаний — только сосредоточенность и внутренняя ярость, которую он не скрывал. Когда оказался рядом, без предупреждения взял спинку моего стула, развернул его к себе и чуть подтянул, приблизив меня, как ни в чём не бывало, словно я была не ректором академии, а… его добычей.

— Ты должна понимать, — заговорил он хрипло, глаза горели яростью и чем-то куда более тёмным, чем просто ревность. — Дракон не потерпит конкурентов.

Я прищурилась, стараясь удержаться от ответного всплеска эмоций — слишком близко, слишком напряжённо, слишком… опасно.

— А некромант? — спросила я нарочито ровно.

Рейман рвано вдохнул и — зарычал. Не метафорически. По-настоящему. Гортанно, низко, по-звериному, так, что воздух в груди дрогнул.

— Я не могу навредить ему, — процедил он сквозь стиснутые зубы, дыхание обжигало мою кожу. — На нём та же самая метка. Мы связаны. Богиня… она на то и богиня, чтобы понимать, что делает.

Но всех других я порву. Без раздумий. Анна.

Я вскинула бровь, запрокинула голову, чтобы смотреть ему в глаза, и с тихим удивлением произнесла:

— Ты какой-то… неуравновешенный.

Он усмехнулся — звериный оскал, не совсем улыбка, но в этом было столько дикого, неудержимого желания, что по позвоночнику пробежала дрожь.

— Я стану спокойнее… — его голос понизился до шёпота, — … когда ты окончательно станешь моей.

В следующий миг он наклонился, подхватил меня — легко, как пушинку, — и мягко, но без возможности возражения усадил на край стола. Его руки скользнули по моим бёдрам, фиксируя, приближая, приковывая.

А потом он накрыл мои губы поцелуем.

Горячим. Глубоким. Требовательным.

Таким, что мысли рассыпались, а сердце заколотилось, словно я снова стояла в круге у богини — только теперь огонь приходил не из мира мёртвых, а из живого, жгучего тела мужчины, который решил, что я — его.

Юбка была длинной, почти до щиколоток, из плотной тёмной ткани, которую я выбрала именно потому, что она казалась сдержанной, удобной, деловой. Но стоило Рейману оказаться между моих ног, как эта ткань перестала быть преградой. Он легко, почти небрежно, подхватил подол, задрав его вверх, открывая бёдра, касаясь кожи пальцами с такой уверенностью, словно имел на это право.

Его поцелуй становился глубже, жаднее, без остатка поглощая меня, как дыхание перед бурей. Он вжимался в меня всем телом, горячим, плотным, тяжёлым, и каждый его выдох обжигал сильнее, чем пламя.

Мои пальцы сами собой сжались в его плечах, а волна желания, будто давно ждущая разрешения, прокатилась по телу, откликнувшись с головокружительной ясностью.

Он намотал мои волосы — словно хвост дракона — на руку, потянул вверх, вынуждая запрокинуть голову, прижимая меня крепче, впиваясь в губы с такой силой, что я застонала, не в силах сдержаться. Звук сорвался с губ сам — живой, нечаянный, настоящий. И он, услышав это, довольно зарычал, будто это был ответ, которого он ждал.

Пальцы легко скользнули к пуговицам моей блузки. Я и не заметила, когда он начал её расстёгивать, но вдруг ткань уже сползала с моих плеч, открывая кожу, трепещущую от прикосновений. Бельё, тонкое, кружевное, показалось почти неприличным в свете дневного солнца, но он смотрел на меня так, будто видел не обнаженное тело, а Свою пару. Свою женщину.

Я не сопротивлялась. Не потому, что не могла. Но в этот момент совершенно не хотела.

Я поддавалась — не с покорностью, а с внутренним согласием, с тихим, горячим «да», сказанным всем телом. После жарких снов с незнакомцев, после стресса последней недели, после его горячих губ и моих мурашек по телу. После скручивающегося в узел желания внизу живота.

Его рука скользнула от груди вниз и еще, чуть ниже, пальцы прошлись под пояс белья, уверенно, сильно, чувственно. И когда его ладонь легла туда, где всё давно горело от желания, я выгнулась, едва не сорвав дыхание.

Теперь он не торопился.

Он изучал, пробовал, проверял — уже знал, что я сдалась, открылась и вот-вот отдамся теперь уже нашему общему порыву.

Его пальцы скользнули ниже, мягко раздвигая мои влажные губки, и я резко втянула воздух, когда он вошёл в меня — уверенно, но не глубоко, так точно, словно знал моё тело лучше меня самой. Он двигался медленно, будто изучал, запоминал каждый отклик, каждый дрожащий выдох, каждый изгиб под ладонью.

Я не могла оторвать взгляда от его лица — сосредоточенного, тёмного, опасно красивого. Он наблюдал за мной, за моей реакцией, как хищник, испытывающий власть над жертвой, которая не хочет спасения. А потом — вытащил пальцы, блестящие от моих соков.

Никакой спешки.

Он поднял руку, посмотрел — будто любовался.

А потом поднёс пальцы к губам и медленно провёл языком, пробуя меня.

— Ты сладкая, — прошептал он хрипло, низко, почти с рычанием. — До неприличия.

Слова разлились по телу жаром, ударили в низ живота, и в тот момент я не знала, где заканчивается стыд и начинается возбуждение — всё сплелось в один пульсирующий, безумный ритм.

Он наклонился, и его губы накрыли мои вновь, поцелуй был насыщен вкусом — моим вкусом.

Глубокий, требовательный, обжигающий.

Словно он хотел, чтобы я почувствовала себя так же, как он — опьянённой, потерянной, одержимой.

Он сливался со мной в поцелуе, жарком и требовательном, будто хотел впитать в себя всю мою суть, почувствовать меня каждой клеткой. Его руки были повсюду — горячие, сильные, уверенные. Я ощущала, как вся ткань мироздания рушится, остаёмся только мы: дыхание в унисон, тела, сплетённые в голодном танце.

Желание звенело в воздухе, вибрировало в груди и животе, пока он не отстранился едва-едва, одной рукой дотрагиваясь до моего бедра, другой — уже занятый расстёгиванием собственных брюк. Его напряжённая плоть, горячая, твёрдая, с бархатной кожей и рельефными венами, упёрлась в мой живот, и я невольно втянула воздух сквозь зубы, не веря, что он… такой. Не менее впечатляющий, чем его хозяин. Он взял его рукой и направил в меня,отодвигая ткань трусиков, провел по губкам, задевая клитор, слегка их раздвинул, заставляя меня снова выгнуться навстречу, погружая в меня головку члена, слегка подразнивая.

— Раздвинь ножки пошире, Аня, — его голос стал глухим, хриплым, будто и сам он уже терял контроль.