Часть 29. Марго

— Я только что беседовал с адвокатом вашего мужа.

Я неохотно поднимаю глаза на своего юриста. Ну как сказать своего? Доставшегося мне от Элеоноры. Никогда прежде я не думала, что адвокат вообще может мне понадобиться, и соответственно не позаботилась о том, чтобы таковым обзавестись.

— И что же? — интересуюсь негромко, но все мысли — совсем не здесь. Взгляд растерянно блуждает по тоскливому осеннему пейзажу за окном, а в воспоминаниях — та последняя встреча с мужем. Почти уже бывшим.

Когда Ян ушел, наступила долгожданная тишина и… одиночество. Это было, казалось, именно то, чего я хотела. Но почему же тогда ко мне так и не пришли столь желанные облегчение и спокойствие?

— Он решил назначить вам весьма щедрое содержание.

Услышав это, я резко оборачиваюсь к юристу, хмуро бросаю:

— Мне ничего не нужно!

Господи, да одно лишь слово «содержание» дико оскорбительное. И при этом — честное. Ведь так и есть. Все эти годы я была содержанкой, которая воображала, что посвятила свою жизнь мужу. А теперь… теперь мне предстояло осознать себя в новом качестве. Как бы ни крутились в голове навязчивые мысли о том, что, быть может, поступила неверно.

— Ваш муж так не считает, — безразлично подергивает плечами адвокат.

А у меня на уме лишь один вопрос — почему? К чему эти щедроты? Попытка откупиться от беременной жены или… все же что-то иное?

Но этого я уже не узнаю. Ведь сама хотела того покоя, который исключает отныне любой контакт между нами.

— Если хотите, можете отдать все на благотворительность, — добавляет адвокат, будто расценил мое молчание как попытку придумать, на что бы мне потратить халявные деньги.

Но меня волнует совсем другое.

— И что… Ян не намеревается препятствовать нашему разводу? — интересуюсь безразличным тоном, а внутри что-то будто бы рвется.

— Никоим образом, — уверяет меня юрист и я рассеянно ему киваю:

— Прекрасно.

Когда он уходит, а я остаюсь одна, ловлю себя на том, что не знаю, чем занять руки. И мысли, которых слишком много и все, как одна — болезненные. Совсем не то, что мне сейчас нужно.

Элеоноры дома нет. Моя несдающаяся бабушка с пылом подростка ускакала на свидание с тайным поклонником несколько часов назад. Ее готовности с головой нырять в любовные приключения можно только позавидовать.

Я подхожу к начатой картине, пытаясь оценить ее сторонним взглядом, понять, что стоит усовершенствовать. И сознаю вдруг — ничего трогать не нужно. Она идеальна такая, какая есть. В виде этого черно-белого наброска с дрожащими линиями, несовершенными, но честными.

Руки опускаются, и я буквально падаю на диван. В доме стоит поразительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем старомодных часов, совсем не вписывающихся в ультрамодную обстановку квартиры.

И я вдруг понимаю, что эта тишина меня пугает. Потому что она не только вокруг меня, она — внутри.

— Ну как ты тут?

Элеонора врывается в дом, словно резкий порыв ветра в застоявшийся воздух пустыни. Когда вижу ее, раскрасневшуюся и с озорным блеском в глазах, сознаю, что тоже еще жива.

— Я… не знаю, — признаюсь честно, понимая, что, кажется, все это время так и просидела на диване неподвижно. А сколько его прошло? Полчаса? Час? Вечность?

— Не нравишься ты мне, — произносит бабушка, присаживаясь рядом. — Знаешь что? Уехать тебе надо! Отдохнуть от всех. Не подумай, что я хочу от тебя избавиться — упаси Боже! — но, быть может, смена обстановки пойдет тебе на пользу?

Замечаю, как она кидает встревоженный взгляд на мольберт позади меня. Да уж, эти «Страхи» могут напугать кого угодно.

— Может, ты и права, — соглашаюсь безвольно. — Но куда?

— Держи, — Элеонора достает из сумки ключи и протягивает мне. — Помнишь, я говорила тебе, что приобрела загородный домик? Ты так и не навестила меня там, зато можешь теперь съездить туда сама.

Я протягиваю руку и крепко сжимаю ключи, так, что они больно впиваются в кожу. Эта боль тоже напоминает о том, что я жива.

— Поеду прямо сейчас, — говорю Элеоноре, поднимаясь на ноги.

Возможно, слишком тороплюсь. Но хочется верить, что эта поездка как-то меня встряхнет. А еще… заставит больше не ждать. Я вдруг понимаю, что все эти дни невольно оглядывалась — на дверь, на телефон, на прошлое… на все то, что заставляло надеяться, что Ян вернется и все наконец объяснит.

Нужно уехать. Туда, где все эти неуместные надежды будут наконец похоронены под безразличной к ним реальностью.

Проснувшись следующим утром, не сразу понимаю, где я. В комнате стоит незнакомый запах, под правой рукой нет привычной тумбы. И Яна рядом нет тоже. Но к последнему я давно уже привыкла.

Распахиваю глаза и вспоминаю все. Предложение Элеоноры, бегство, небольшой домик среди леса. Поднимаюсь с постели и распахиваю шторы. Замираю от неожиданности…

За окном — совершенно белый мир. Внезапно выпавший ранний снег словно превратил землю в чистый лист. И я сама сейчас — как этот лист. Пустой, ничем еще не заполненный.

Наспех одевшись, выхожу с мольбертом из дома. Эта незапятнанная белизна что-то задевает внутри. Мне хочется запечатлеть ее на бумаге, ухватить ускользающую суть, сохранить, пока она не исчезла.

Но некоторое время спустя понимаю — я так и не сделала ни единого штриха. Более того — это и не нужно.

Мой холст остается пустым. Я сама — пустая.

Рука сама опускается на живот. Почему вдруг я не чувствую внутри ребенка? Я ведь так боролась за то, чтобы его сохранить… так какого черта ощущаю, что в пылу этой борьбы потеряла что-то важное?

Снова смотрю на пустой холст. Нет, ничего писать не нужно. Все уже и так написано за меня.

Пустота и чистота. Краски появятся позже.

Если это вообще произойдет.

Телефон вздрагивает и разряжается громкой трелью, когда я сижу на кухне и ищу утешения в любимом чае. Номер мне незнаком, но что-то все же заставляет ответить на звонок.

— Алло.

— Привет! Это Маша!

Я непонимающе молчу. И тогда голос в динамике поясняет:

— Ну, с проекта… Я тебя колбасой угощала!

От воспоминания губы вздрагивают в невольной улыбке. Помнится, мы действительно обменялись номерами, потому что она очень уж хотела подружиться. Я так и не сохранила ее контакт в телефонной книге, но эту царицу колбасных изделий забыть было все равно невозможно.

— Привет, — отвечаю ей, не зная, что еще сказать.

— Я тут узнать хотела… вы на проект больше не вернетесь?

— Нет. Мы… — запинаюсь, не решаясь произнести это вслух. Но вскоре все равно это станет общеизвестным фактом, поэтому, пересилив себя, заканчиваю:

— Мы все же решили развестись.

— Это из-за этой Аманды? — живо спрашивает Маша.

Обсуждать всю эту историю мне вовсе не хочется. Ни с Машей, ни с кем бы то ни было еще. Поэтому уклончиво отвечаю:

— Не только. На это есть множество причин. И главная из них — так будет лучше для моего ребенка.

— О… — выдыхает Маша многозначительно и после паузы говорит:

— Ну тогда ладно… в смысле, мне очень жаль, конечно… одним словом, прости, что побеспокоила.

Она отключается, а я остаюсь слушать длинные надрывные гудки. Почему-то возникает чувство, что Маша хотела сказать мне что-то очень важное, но, видимо, передумала.

Что ж, еще один вопрос, ответа на который я не узнаю.

А может, и не надо. Мне бы для начала разобраться с самой собой.

Я инстинктивно вожу карандашом по листу бумаги, что у меня под рукой. Взглянув на него осмысленно, понимаю — мои каракули похожи на спутанный клубок.

Прямо как вся моя нынешняя жизнь.