Глава 7
Экклезиаст еще заметил:соблазну как ни прекословь,но где подует шалый ветер,туда он дуть вернется вновь.
– Мм… А какой был сладкий десерт! – Вика делает пируэт, целует меня в губы. – Прямо как ты сейчас!
Я же пытаюсь удержать девушку за талию и одновременно попасть ключом в замочную скважину. Мезенцев заверил меня в полной безопасности Таганки, поэтому после ресторана мы вернулись на бывшую конспиративную квартиру. Где еще бедному студенту уединиться с любимой девушкой?
Десерт же был не только сладким, но еще и с необычным названием – «Цветок Майя». Его очень советовал попробовать официант, и наши подруги, естественно, не отказались. Корзиночка из бисквитного теста размером в два раза больше обычной песочной, с ванильным мороженым внутри. Но главный прикол в том, что поверх мороженого выложены зеленые листья и желтый початок кукурузы, сделанные из белково-заварного крема. Так что «Цветок» полностью в тренде: кукуруза сейчас – царица полей!
– А я слышала от девчонок… – Вика бросает сумочку на пол прихожей, дожидается, пока я закрою дверь. Сбрасывает туфли. – На Западе женщины под музыку раздеваются для мужчин.
– Стриптиз? – Я разглядываю подругу, будто впервые. – Вика, это все шампанское!
– Ну и пусть! – Девушка подзывает меня к себе пальчиком, и я иду вслед за ней, как привязанный, в гостиную. Там Вика ставит пластинку Дули Уилсона. Мелодия As Time Goes By. И под звуки саксофона, плавно покачиваясь, начинает раздеваться. Сначала эротично снимает блузку. Кидает ее мне. Я хватаю ее и падаю на диван. Ноги не держат, пульс зашкаливает. Вслед за блузкой Вика начинает снимать чулки. Быстро смотрю на окно – слава богу, шторы закрыты! Первый чулок отправляется опять ко мне, длинная нога во втором ставится мне… на ширинку брюк. Там уже все твердо, и я лишь огромным усилием заставляю себя дождаться окончания.
Вика еще больше задирает юбку, начинает, наклонившись ко мне, скатывать чулок. Это я говорил, что ее строгая одежда а-ля учительница не сексуальна? Забудьте.
Кладу руки на ногу, помогаю с чулком. И не только. Мои ладони тянутся к Викиным трусикам, и вот она уже садится на меня сверху. Абсолютно голая. Последний элемент одежды – бежевый бюстгальтер – отправляется моим мощным броском на стол. Пока я его кидаю, Вика успевает расстегнуть мои брюки.
И тут же мы сливаемся в одно целое. Я целую возбужденные соски девушки, и она мне отвечает страстным стоном. Чем больше мы ускоряем темп движения, тем сильнее меняется реальность вокруг. Над нашими головами появляется уходящий далеко ввысь столб света. Я пытаюсь замедлиться, но Вика не дает.
Столб света, который вначале выглядит как ниточка, вдруг начинает расширяться и становится все более и более ярким, странным образом освещая при этом не комнату и нас, а только сам себя. Я чувствую, как мы подходим к финалу, Вика кричит, и бац… вокруг – только этот свет, и ничего больше.
А нет… Все-таки что-то есть, какая-то голубая горошинка. Горошинка? Да это же Земля. Я парю над планетой, словно геостационарный спутник. Могу разглядеть любую деталь. Взгляд – словно зум на продвинутом фотоаппарате. Вот передо мной Африка, Красное море. Я могу все – приблизить, отдалить. А главное, понять красоту мира, его гармонию. Хотя… Эта гармония вовсе не так совершенна, как мне кажется. То там, то здесь в совершенной картинке есть грязные кляксы. Червоточины. Они расползаются, отравляют мир. Пытаюсь приблизить одну из них. Кажется, это Сирия, Дамаск. Грязью несет на всю столицу от усатого мужчины в красной феске и военной форме с погонами полковника. Он сидит на каком-то официальном заседании с десятком других мужчин. Я тянусь к нему, разглядываю дюжину темных линий, что тянутся от него во все стороны. Некоторые из них и вовсе разбросаны в другие страны – большей частью в Израиль. Что в нем такого важного, что мне его показывают?
– Камиль, а ты что об этом думаешь? – произносит один из мужчин на арабском.
Я понимаю арабский?
Торжественной сонатой в голове начинает петь СЛОВО. О чудо! Я понимаю отдельные фразы… Этот Камиль – одна из тысяч монад Люцифера на Земле? И что он делает? Разрушает мир на Ближнем Востоке. Полковник безопасности Сирии – глубоко законспирированный израильский разведчик, готовящий войну. Я вглядываюсь в волевое лицо Камиля – он предлагает на военной коллегии высадить тополя на Голанских высотах. Так солдатам во время учений не так жарко будет – тополя дают тень. На самом деле высокие деревья – отличный ориентир для израильской артиллерии и самолетов. Будут накрывать сирийцев первым же залпом. От всех этих планов смердит хаосом. Я прислушиваюсь к СЛОВУ и понимаю: любая война – это разрушение божественной гармонии. Но ведь войну готовят и арабы! Почему мне показывают только еврея?
Прислушиваюсь к СЛОВУ. Нет, ничего не понимаю. Слишком сложно. Я делаю попытку еще выше взлететь и направить свой полет на север. Вот же, рукой подать до южных границ Союза…
Хлоп! Щека взрывается болью, и меня мгновенно выбрасывает обратно в тело. Хотел в Союз? Добро пожаловать в Москву.
На мне все так же сидит Вика, только теперь она смотрит на меня квадратными глазами и не движется. Прижала руки ко рту.
– Леша, что с тобой?
– Ты мне дала пощечину? – Я потер горящую щеку.
– Ты страшно закричал так, выгнулся и потерял сознание. Я испугалась!
– Все хорошо, солнышко. Просто… ну, все очень необычно у нас случилось, вот я и перенервничал, что ли… Пойдем спать.
* * *
21 июля 1964 года, вторник, 17.00.
Москва, Второе главное управление КГБ СССР
– Юрий Борисович, что делаем с ДОРом по студенту? – лейтенант КГБ Алексей Москвин положил папку с документами на рабочий стол полковника Измайлова, присел на стул рядом. Первый же лист в папке назывался «Дело оперативной разработки № 723».
– Съесть и забыть?
Юрий Борисович налил себе и лейтенанту чаю из чайника в большие граненые стаканы в подстаканниках.
– Угощайся, Леша. – Полковник насыпал из кулька сушек в небольшую вазочку, подвинул ее к Москвину. – Как раз время файф-о-клока, как выражаются англичане. Ты же знаешь, что я сначала готовился по линии ПГУ на английское направление?
Лейтенант кивнул и принялся, обжигаясь, пить чай.
– Там не сложилось. – Измайлов щелкнул сушкой, ломая ее пополам. – Зато привычек нахватался… Например, не есть сахар вприкуску, спокойно жать руку через порог, вынимать ложку из чашки, после того как помешал сахар в чае… Вот на таких мелочах валятся наши разведчики.
– Вас на нелегала готовили?
– Да. Но мою группу расформировали, и я пошел в ВГУ.
Мужчины помолчали.
– Ладно, давай к нашим баранам. – Полковник отставил стакан с чаем, углубился в бумаги, что принес Москвин.
– Пока не вижу, что тут нужно съесть. – Измайлов отложил папку, усмехнулся. – Бумага плохо переваривается.
– Как «что»? – Лейтенант тоже отставил чай. – Этот Русин… он же доверенное лицо Мезенцева и Хрущева. Стрелял в Захарова, арестовывал Шелепина с Брежневым! Я даже думаю… – Москвин тяжело вздохнул. – Это какой-то наш сотрудник под прикрытием. Так резко сработал, выскочил, словно черт из табакерки. Его, наверное, лично Мезенцев готовил у себя в Третьем управлении.
– Да, мы сидим на бомбе, – согласился полковник. – И она может в любой момент рвануть. Давай вот как поступим. Мы вот эти бумажки, – Измайлов вытащил из папки несколько документов, – переложим в другую папочку. Формально про ДОР по студенту никто, кроме нас и Захарова, не знает. Николай Степанович сейчас в тюремной больнице, ему не до нас. Мы же продолжаем разрабатывать грузинских цеховиков, и сдается мне, делаем очень нужное для страны дело.
Лейтенант послушно кивнул, допил чай.
– Почему нужное, ты спросишь? Комитет стоит на ушах, раскручивается дело заговора, а мы тут каких-то грузин ловим…
– Ну, мы же экономическими делами занимаемся, – пожал плечами Москвин. – А тут миллионы крутятся.
– Узко мыслишь, Леша. – Полковник поднял указательный палец вверх. – Хрущев после заговора Семичастного будет делать что?
– Чистить Комитет.
– Это тоже. Но главное? Я думаю, он отменит запрет на разработку первых секретарей. И тут мы ему через Мезенцева на блюдечке приносим кого?
– Мжаванадзе.
– Теперь правильно думаешь. Сейчас наверняка Хрущев по высшей номенклатуре пройдется, и тут наша разработка с ниточками к самой верхушке Грузии очень к месту будет. И тут мы заработаем очков у нового руководства. Так что продолжай рыть землю, пиши рапорт на арест этого Айзеншписа – я санкционирую. Аккуратно берите его и сразу сажайте к нам, во внутреннюю тюрьму. Благо ее открыли. И начинай жестко «колоть». Пусть сдает Кацо и других теневиков, которые фигурируют в маляве воров. Будем выстраивать цепочку к Мжаванадзе.
– А как же студент? – Лейтенант кивнул на вторую папку. – Все это выглядит очень подозрительно. Если он наш сотрудник, то почему его нет в картотеке? А если нет, то как вообще возможна такая стрельба для него, постороннего, в здании Комитета?
– Сейчас очень многие в этих стенах, – полковник задумчиво посмотрел в окно, – задаются теми же самыми вопросами. Мезенцев-то оказался очень не прост. Такого боевика подготовил… Или…
– Что «или»? – Лейтенант напрягся.
– Это сложная подводка к Хрущеву. – Измайлов побарабанил пальцами по столу. – Ты читал последний аналитический отчет ПГУ?
Лейтенант утвердительно кивнул.
– Значит, знаешь, что наш вероятный противник перешел к тактике подготовки агентов влияния. Как только стало ясно – сразу после Карибского кризиса, – что в ядерной войне победителя не будет и военными методами нас не разбить, умные головы в Лэнгли предложили концепцию «осла, груженного золотом».
– Который открывает ворота любого осажденного города?
– Точно. – Полковник встал, убрал вторую папку в сейф. – Сдается мне, ослов у нас и своих хватает. А если еще и чужие появятся… Ладно, Москвин, иди, работай. Этим студентом я пока сам займусь. Хорошо, что у нас в его окружении агентура есть.
* * *
22 июля 1964 года, среда, 7.10.
Красково, Подмосковье
– …Ни свет ни заря! – Старый вор Петрович открыл калитку в заборе и недовольно уставился на Славика. Молодой, вертлявый подельник уже нетерпеливо приплясывал у входа.
– Подъем, Петрович! Построение на перекличку. – Славик засмеялся и пожал крестному руку.
– Что так рано? – Старый вор приглашающе махнул в сторону летней веранды. Пока расселись, пока заварили чифирь, солнце уже начало припекать.
– Бурильщики начали Кацо раскручивать. – Славик сделал глубокий глоток, закрыл в наслаждении глаза. – Взяли его кореша.
– Еврейчика?
– Да, Шпица этого. Вчера облава у ГУМа была, приняли прямо с лавэ на кармане. Мне знакомые фарцовщики рассказали. Он им хотел доллары втюхнуть, хорошо, что не взяли.
– Ну это значит – ему бабочка светит. 88-я статья. А точно бурильщики? Может, легавые?
– Нет, минтоны не при делах.
– Так… – Петрович закурил сигарету, глубоко затянулся. – А что по углам? Есть что?
– Чемоданы пока не нашли, – развел руками Славик. – Пацаны уже устали порожняк таскать, хотят на дело. Петрович! Отпусти в Тбилиси!
– Ты дурак? – Старый вор резко затушил сигарету в пепельнице. – Сейчас и там кипеж выше небес – все на нервах. Хотите, чтобы приняли, как этого Шпица? Сиди тихо и не отсвечивай! А чтобы вам веселее было, есть одна наколочка. Про поселок писателей Переделкино слышал? Напела мне одна птичка, что там богато жить стали. Записывай адресок. Только не сразу. Надо походить, последить. Усек? Ну и ладненько.
* * *
Среда оказалась паршивым днем. По нескольким причинам. Во-первых, Вика уехала до выходных в Воронеж – порадовать мать поступлением в универ, заодно отвезти московских гостинцев. Я, конечно, рассказал ей про «полет» над Землей во время нашего «краткосрочного огневого контакта» – разумеется, без поповских подробностей про хаос, порядок… Сам не уверен, что понял все правильно. И да, предложил повторить эксперимент. Но девушка отказалась. Ее явно напугало мое отключение от реальности, которое вполне могло закончиться банальным земным «залетом» подруги. Похоже, Вику это испугало даже больше, чем вся эзотерика наших отношений. Мысленно дал себе подзатыльник. И зачем только презервативы покупал?
Мои рассуждения про монады, дуады, слияние душ и звучащее СЛОВО, оно же Логос в концепции Андреева, она по-женски пропустила мимо ушей. Повздыхала, взлохматила мою шевелюру. Уже в дверях попросила к ее приезду сбрить бороду.
– Кожа лица должна тоже загорать!
Все-таки какими приземленными бывают женщины! Тут идет борьба Порядка с Хаосом, ты, можно сказать, на передовой этого сражения, а тебе задвигают про бороду. Я посмотрелся в зеркало. И правда, можно слегка подстричься и облагородиться. Быстро собрался, но увы!
Наступил второй этап паршивой среды. Ко мне заявился Литвинов. Парень был в штатском и тоже, как ни странно, со щетиной. С моей бородой, конечно, не сравнить, но… Оценив мой взгляд, Андрей виновато провел рукой по подбородку, тяжело вздохнул:
– Веришь, уже вторую ночь не сплю-у… – Он широко зевнул и потер основанием ладони красные от недосыпа глаза.
Я оглядел его слегка помятый вид и направился на кухню делать крепкий кофе. Ничего не спрашивал. Захочет, сам скажет.
Одной кружкой кофе и бутербродом он не ограничился. Я даже душ успел принять. Зато, когда я усаживался в серую «Волгу», сестра-близнец которой стояла рядом с подъездом, Литвинов выглядел полностью проснувшимся.
– Да, кстати. Вот тебе документы на машину, – Андрей протянул мне несколько сцепленных скрепкой бумажек.
– А куда мы едем? – поинтересовался я, разглядывая доверенность.
– Как куда? Разве Степан Денисович тебя не предупредил насчет допроса у Руденко?
Черт! Вот меня окончательно приземлили на родную планету. Как же я мог забыть о советском правосудии? Конечно, сейчас не сталинские времена, в органах массово не пытают. Свидетель в деле – это уже не свидетель, а подозреваемый. Сегодня – свидетель, а завтра – в тюрьме. По некоторым делам, особенно политического характера, даже и не поймешь, почему один оказался свидетелем, а другой – обвиняемым. «Виноваты» они одинаково, просто следствию так удобнее. Свидетелю сразу же объявляют: за отказ от показаний – одна статья, за ложные показания – другая. Вот и вертись, как хочешь. Народ в основном упирает на «не помню». За плохую память у нас еще не сажают.
– Приехали!
Пока я размышлял, Андрей уже припарковался возле здания Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице.
– Ты, главное, ничего не бойся, – проинструктировал меня напоследок Литвинов. – Насчет тебя звонок был, следователь так и вовсе наш. Но сегодня его на допросе не будет.
Я пожал плечами. Будет, не будет… Как мне объяснил Мезенцев, Руденко – это государство в государстве. Третий репрессивный столп, который уравновешивает и КГБ.
Пожал Литвинову руку, с тяжелым сердцем толкнул массивную дверь. За ней оказался пост охраны и проходная с экспедицией. Пропуск на меня уже был заказан, и дежурный отвел прямо в приемную генерального прокурора. Народу в форме тут было полно, и я единственный выделялся своей вызывающей внешностью. В джинсах, в рубашке с закатанными рукавами. Еще и борода. Разумеется, сразу попал под перекрестье недоброжелательных взглядов. Но долго терпеть их не пришлось. Высокомерная худущая секретарша провела меня в кабинет.
Руденко встал из-за рабочего стола, сделал пару шагов навстречу. Синий прокурорский китель с орденскими планками, полное лицо, плешь на голове, пронзительный давящий взгляд, от которого я внутренне поежился.
– Русин? – Генпрокурор махнул рукой в сторону стола для совещаний, уселся во главе. Я приземлился рядом, хрустнул пальцами рук.
– Давай начнем, – Руденко разложил папки с документами, быстро просмотрел какие-то бумажки. Похоже, мое личное дело.
– Тебе двадцать четыре, студент журфака МГУ, русский, кандидат в члены партии. Служил в погранвойсках на турецкой границе… – Прокурор побарабанил пальцами по столу, погрузился в чтение какой-то справки. Видимо, про инцидент с планером.
– Все так. – Я повертел головой. Кабинет Руденко был оформлен в сдержанном стиле. Массивная мебель, тяжелые гардины на окнах, карта СССР с какими-то значками.
Прокурор пошелестел бумагами, задумался. Я тоже погрузился в свои мысли. Но думал совсем о другом: мне надо искать последователей Даниила Андреева. Срочно. Со мной творится что-то непонятное. Я влез в какие-то расклады высших сил, и тут пропасть еще легче, чем в Генеральной прокуратуре. Застряну в каких-нибудь «высших» планах – и привет, кома.
– Про меня тебе все объяснили? – нарушил молчание Руденко.
– Предельно четко, – кивнул я. – Вы, Роман Андреевич, человек «сам по себе», ни к кому еще не примкнули в этой ситуации.
Прокурор удивленно на меня посмотрел. Эх, была не была! Иногда нападение – лучшая защита.
– С точки зрения исторического материализма, – начал я, – Хрущев был обречен. И вы, как умный человек, это понимали. Думаю, о заговоре вам докладывали, и вы внимательно следили за всеми подковерными интригами…
Руденко гневно сжал губы. Взорвется или нет?
– И тут все пошло наперекосяк. Прежних так называемых лидеров протеста – уже нет. Они при любом раскладе «вышли в тираж». Но вот сам протест против политики Хрущева никуда не делся. Думаю, в ЦК уже формируется новый центр, который будет противостоять первому секретарю. И вопрос стоит – как у Горького: с кем вы, мастера культуры? То есть прокуратуры.
– Слишком много на себя берешь, Русин! – Руденко пристукнул рукой по столу. – Это сейчас ты хрущевский любимец, его спаситель, можно сказать… Хотя и тут очень много подозрительных странностей. Но если я решу тебя закрыть – просто ради профилактики, – никакой Хрущев тебя не спасет. Да и не станет он этого делать.
– Закрывайте, – спокойно ответил я. СЛОВО молчит, никаких намеков мне «сверху» не посылают. Если бы была опасность, я бы уже узнал. А значит, Руденко решил остаться над схваткой. Так ему удобнее – присоединится потом к победителям. – Никаких показаний я вам давать не буду. Я под подпиской и обязан ее соблюдать.
– Мне высморкаться на твои подписки! – хладнокровно парировал прокурор. – Тут и не такие «секретные» сидели, сопли лили на пол. Про Пеньковского слышал? Тоже под подписками был. Весь ими был увешан, как елка игрушками. Знаешь, чем закончил? Живьем в крематории сожгли, тварь такую! В назидание таким «секретным», как ты.
Пугает. А мне не страшно. По-настоящему пугают в камерах на Лубянке.
– Чаю можно? – Я поднял глаза, мысленно сосчитал до десяти. – Или кофе.
Руденко не успел ответить на мою наглость, раздался звонок телефона. Он молча дотянулся до телефона спецсвязи, снял трубку.
– Да… у меня. Отказывается говорить, ссылается на подписку о неразглашении… А я хочу напомнить вам, что формально следствие ведет Комитет госбезопасности!
Руденко откинулся в кресле, посмотрел на меня. И вдруг подмигнул. Выглядело это очень странно. Так это что – спектакль персонально для меня?! Иначе бы выставил вон из кабинета ждать результата беседы.
– Михаил Андреевич, а чего вы лично от меня хотите? Подвесить этого поэта на дыбу и кнутом, кнутом?!
Я улыбнулся. Это он, оказывается, Суслова воспитывает.
– Вы же сами слышали пленку. Наши эксперты дали однозначное заключение – подлинная. Как он ее сделал? На диктофон, когда записывал воспоминания Брежнева. Согласен, выглядит подозрительно. Но я был в Комитете, сам допрашивал Брежнева. Леонид Ильич подтверждает, что Русин у него был. Охрана – тоже. Нет, Мезенцев отрицает, что Русин – сотрудник Комитета и что это была провокация. КГБ запрещено разрабатывать первых лиц государства. Хотя теперь, наверное, запрет отменят.
Руденко внимательно смотрел на меня, слушая своего собеседника. Я показал кивком на дверь. Мне выйти? Прокурор отрицательно покачал головой.
– …Да, его роль в дальнейших событиях надо бы прояснить. Конечно, я согласен с вами, что КГБ не может расследовать сам себя. Я назначу лучших следователей, и мы еще раз допросим Русина. Как только Мезенцев снимет с него подписку. Да, раньше нам это не мешало… Но теперь, извините, другие времена наступили. Всего доброго, Михаил Андреевич.
Прокурор повесил трубку, закурил. Дым пускал в потолок, продолжая меня разглядывать.
– Все понял, Алексей?
Я лишь кивнул.
– Пропуск отметь у секретаря. Свободен. Пока свободен.
* * *
После прокуратуры отзваниваюсь Мезенцеву из уличного автомата, в двух словах докладываю, что все прошло нормально. В ответ слышу короткое: «Отдыхай». Хороший совет. Но дел до отъезда на юг по горло, так что отдыхать и расслабляться мы будем только через неделю, а пока… Порывшись в кармане и найдя там еще одну двушку, звоню Димону в приемную комиссию:
– Старик, труби общий сбор, сегодня вечером едем в Абабурово.
– На «Волге»? – в голосе Димона слышен азарт и предвкушение поездки за рулем.
– На ней, родимой, нужно же восстановить навыки вождения. Я сейчас по магазинам, за тобой заеду в пять, а ты мобилизуй всех «метеоритов».
Времени до пяти еще навалом, так что вполне могу себе позволить сначала заехать на работу в «Известия», где меня никто не ждет, но тут же все набрасываются. Приходится сбегать, отговариваясь туманными обещаниями все рассказать. Когда-нибудь потом. Лет через сто. Когда откроют архивы.
Успешно избежав допроса коллег-журналистов, не спеша прогуливаюсь по центру. Станций метро в центре Москвы пока мало, той же «Пушкинской», например, еще и в помине нет, при перемещении по городу мне постоянно приходится держать это в голове. В эпоху индустриального строительства жилья все силы метростроителей брошены на то, чтобы проложить на окраины столицы новые радиальные ветки – чья-то умная голова решила, что достаточно будет лишь соединить их с Кольцевой линией. Подозреваю, что сама эта «голова» с комфортом ездит на служебной «Волге» и в метро спускается крайне редко. Трудно представить, но сейчас центр столицы пересекают всего лишь три нормально сформированные хорды метрополитена. Остальные ветки заканчиваются пересадкой на Кольце. Правда, в центре сейчас много разных автобусов и троллейбусов, но они ходят далеко не везде и интервалы в их движении – это отдельная тема. Так что шутка про «11-й номер» в Москве вполне актуальна, крепкие ноги для горожан – хорошее подспорье, и пешеходов в центре много.
Прогулявшись и проветрив немного голову, ловлю такси с зеленым огоньком и отправляюсь на Таганку, стоит это недорого, а ноги свои жалко – дел сегодня еще много. Пока еду, прикидываю в голове список покупок, попутно отмечая, что сегодня можно особо не экономить на килограммах – в электричке нам не трястись, тяжелыми сумками руки не обрывать. Багажник у «Волги» вместительный, так что влезет в него много. Заодно и проверим, сколько именно. Забежав домой за ключами, спускаюсь вниз и с некоторой настороженностью подхожу к серой красавице, покорно ждущей меня у подъезда.
Да уж… на таком раритете мне ездить раньше не приходилось. Весь мой собственный опыт начался в юности со старенькой «копейки» приятеля, а навыки Русина вообще ограничивались армейской техникой и служебной «ГАЗ-69» командира погранзаставы. Поэтому за руль я сажусь с опаской, приглядываясь к немного непривычному расположению приборов и ручек. Из двора трогаюсь осторожно, но уже минут через пять вполне осваиваюсь на дороге и уверенно прибавляю газу. Никто не мигает в спину и не выскакивает из переулков, как черт из табакерки, – сейчас самая большая неприятность на городских улицах не частник, а громыхающие и громко бибикающие грузовые машины, вот от кого не знаешь чего ждать! Мужики там за рулем сидят совсем простые, по городу они как хотят, так и ездят, правила дорожного движения вроде и соблюдают, но не особо: неработающий стоп-сигнал или поворотник – не редкость. Так что от этих «простых товарищей» я на дороге благоразумно стараюсь держаться подальше.
Зато как удобно ездить по делам на машине!.. По пути на Ленинские горы я останавливаюсь везде, где только моя душа пожелает. В булочной покупаю несколько батонов и буханок свежайшего хлеба, в соседнем винном магазине от души затариваюсь спиртным – в основном вином и шампанским. Потом торможу у хозяйственного – приобретаю там кучу необходимых мелочей для дачи. Еще и успел пообедать в ближайшем кафе. Без очереди! Так что к университету подъезжаю сытым и вполне довольным жизнью. Скромно паркуюсь на пустой стоянке и отправляюсь переодеваться.
– Русин, тебе из приемной министра культуры звонили, просили перезвонить!
Наша громогласная вахтерша в своем репертуаре. Ее бы на стадион во время футбольного матча – цены бы ей там не было! А вот внезапно проснувшийся интерес Фурцевой к моей скромной персоне начинает меня уже напрягать. И поэтому…
– Теть Даш, скажите, что вы меня не видели!
– Это как же?.. – теряется тетка.
– А вот так. Не появлялся я, и где меня носит, непутевого, вы не знаете.
– Да как же так можно, Русин?.. Это ж из министерства!
– Можно, теть Даш. Можно. С меня шоколадка!
Разбрасываться шоколадками тут не принято, и вахтерша озадаченно замолкает. А я, бодро насвистывая «Пусть всегда будет солнце», иду к лифту. Да, по фигу… совсем скоро мы свалим на юг, там меня Фурцева вообще не найдет, а к сентябрю, может, уже и сама успокоится, неугомонная.
– Привет, Лех!
– Привет!
Индус и Димон в комнате, оба явно собираются в Абабурово. Кузнец вопросительно смотрит на меня, я украдкой показываю ему ключи от машины – друг растекается в широкой улыбке. Но сажать себе на хвост Индуса в наши планы не входит, нам еще на рынок надо заскочить за мясом и овощами. Поэтому мы исчезаем по-английски, пока наш сосед закрылся в ванной. Спускаемся в холл – там нас уже ждет Лева в компании Лены и Юльки. Ну да… нашей «принцессе» лишь бы на очередную вечеринку попасть, а уж с кем… Впрочем, сейчас наша дружная компашка вполне ее устраивает – мы при деньгах, в гуще событий, с нами не скучно, и Юлькину звездность никто из девчонок не оспаривает. А еще и Димон пылинки с нее сдувает, любые капризы исполняет. Конечно, для бойфренда Ее Звездного Величества по статусу больше подошел бы я, но это, как говорится, вряд ли, я себе не враг. И надо отдать должное – кажется, Юленька ситуацию хорошо понимает: или она с Димоном, или наш дружный коллектив ей придется покинуть.
Видимо, поэтому понты свои она сегодня на всякий случай пригасила, без пререканий села на заднее сиденье «Волги» рядом с Леной и приняла участие в нашем посещении Дорогомиловского рынка. Слегка пококетничала с пожилыми кавказцами, заодно сбив для нас цену, и даже – о чудо! – соизволила донести одну из легких сумок до машины. Просто образец благоразумия и послушания! Не знал бы, что эта «королева бензоколонки» собой представляет – обязательно поверил бы в ее святость. В качестве поощрения разрешил Юле сесть на переднее сиденье, а за руль пустил счастливого Димона, сам же пересел назад, к Леве, чтобы поговорить с ним в дороге насчет ремонта отцовской «Победы».
Выяснилось, что старший Коган ничего против поездки сына на юг в нашей с Димоном компании не имеет, долгих уговоров даже не потребовалось. Взять «Победу» разрешил, даже сам позвонил дяде Изе насчет мастера – его визит назначен на завтра. Правда, весь ремонт Когану-младшему придется оплатить самому – в этом Марк Наумович был непреклонен. А нам с ребятами только это и нужно! Деньги есть, так что заменим в «Победе» все, что необходимо, чтобы потом спокойно пуститься в дальнюю дорогу и ни о чем не переживать. Левка доволен, многообещающе поглядывает на Лену – у кого-то, кажется, уже зреют наполеоновские планы на предстоящую поездку.
* * *
Когда через час мы въезжаем в Абабурово и лихо подруливаем к воротам нашей дачи, первые, самые нетерпеливые из «метеоритов», уже поджидают нас, приплясывая у калитки. Вот чувствую – все сегодня сюда заявятся и никто не пропустит последнего заседания сезона! Ведь дальше наступят долгожданные каникулы и студенты разъедутся из Москвы, а потом младшие курсы отправятся на картошку. Так что следующий общий сбор будет у нас в лучшем случае в конце сентября, а организационных вопросов и объявлений уже сейчас накопилось много. Но пока народ еще только собирается, у нас есть время заняться столом. Мы с парнями заранее маринуем мясо, девчонки моют и чистят овощи. Юльке доверили самую чистую работу на кухне – перемыть и перетереть полотенцем всю купленную посуду. Носик красавица сморщила, но к мойке встала без капризов, здраво, видимо, рассудив, что лучше сейчас перемыть новую посуду, а грязную потом оставить другим.
Пышного застолья с деликатесами и кулинарными изысками никто здесь устраивать не собирается, ни к чему это. Но сытно накормить молодые голодные организмы нужно обязательно, иначе студенческая вечеринка быстро превратится в банальную пьянку, а «добрые люди» обязательно стукнут об этом куда следует. Поэтому до окончания заседания клуба у нас здесь действует сухой закон – никакого алкоголя. Аперитив и прочие барские замашки – это все для частных вечеринок, а на нашей кухне страждущие всегда могут получить стакан сока и увесистый многослойный бутерброд с колбасой или зажаренной магазинной котлетой, чтобы заморить червячка и дотерпеть до общего застолья. Эти популярные «бигмаки по-советски» всегда уходят влет, а девчонки быстро наловчились собирать их, стоило мне только один раз им показать, как это делается.
Время летит незаметно, к семи вечера в саду уже не протолкнуться. Опаздывающих решено не ждать, заседание открывается. Вести его единодушно поручаем Леве как самому ответственному из всех и самому организованному. Плюс он банально знает всех по именам.
Первым вопросом на повестке дня стоит подведение итогов нашей акции по массовой рассылке пьес в театры страны. Несмотря на то что времени прошло всего ничего, а большинство коллективов к тому же сейчас на летних гастролях, результаты уже есть, и они вполне обнадеживающие. Приходят первые телеграммы из областных театров о том, что пьесы одобрены местными репертуарными комиссиями и рекомендованы к постановке, репетиции намечены на осень. В Москве же все несколько сложнее – пьесы наши понравились, но, поскольку все три носят политический характер, худруки явно выжидают, чем закончится перетасовка в верхах. Поскольку до конца непонятно, кто теперь в ЦК будет иметь определяющее мнение насчет культурной повестки в стране. Ладно, с этими перестраховщиками мы пообщаемся осенью, надеюсь, укрепление позиций Фурцевой их успокоит. А пока награждаем отличившихся значками и переходим к следующему вопросу повестки. Здесь слово беру я.
– Друзья! Я думаю, что пришло время раздвинуть горизонты задач, стоящих перед нами, и задуматься о том, что поэзия – это прекрасно, но, как показывает опыт предшествующих поколений литераторов, она лишь одна из форм выражения мыслей. Человек мыслящий и владеющий словом не вправе ограничивать себя только стихотворными формами. Почему бы всем членам нашего клуба не попробовать себя и в прозе? Возможно, для кого-то из нас поэзия была лишь первой ступенью, лишь инструментом, позволившим выразить свои чувства и отточить свой слог. А если наш настоящий талант откроется в прозе?
Народ замирает, слушая мои слова, и на многих молодых лицах я читаю одобрение. Да, как оказалось, хороших стихов у «метеоритов» удручающе мало. Стоило нам начать проводить клубные чтения – и этот неприятный факт открылся перед юными любителями поэзии во всей неприглядности. Любить стихи и восторгаться ими – еще не значит уметь сочинять. Вроде бы мятущаяся молодая душа и требует самовыражения именно в стихотворной форме, но результат-то, увы, не впечатляет. И что дальше – разочарование в собственных силах и потеря интереса? Нет, так не годится. Творческий порыв молодежи не должен угаснуть, нужно биться за умы двадцатилетних, и звание самой читающей нации в мире – это не пустой звук. Нужно просто аккуратно перенаправить нерастраченную творческую энергию в другое русло.
– Поэтому сегодня я предлагаю объявить конкурс на лучший рассказ! В жанре фантастики. Обещаю, что клуб осенью подведет итоги конкурса и даже постарается издать печатный альманах, куда войдут наши лучшие стихи и рассказы. И давайте уже расширим ряды за счет тех, кто пишет прозу! Приглашайте на следующие заседания своих друзей и подруг – тех, кто пробует писать, но пока стесняется показывать написанное другим. Мы с радостью примем их в свой клуб.
Своим неожиданным предложением я срываю аплодисменты. Новая волна энтузиазма готова захлестнуть молодые творческие умы. И мой выбор первой темы нравится всем. Почему именно фантастика? Потому что именно она дает молодому писателю полную свободу творчества, потому что в ней нет жестких рамок и постулатов. Но золотой век научной фантастики, увы, уже закончился, и на пороге эра пессимизма. У тех же братьев Стругацких, которые своим социальным порывом и «яблонями на Марсе» (точнее, на Венере) оставят неизгладимый след в сознании читающей советской молодежи, юмор быстро сменится едкой сатирой. Мир «Полудня» с его увлекательной перспективой будущего вдруг потускнеет, а на смену светлым, творческим романтикам, покоряющим космос, придет рефлексирующий интеллигент с кучей комплексов и фигой в кармане. А нам таких «героев» не нужно, их количество и так скоро перейдет все разумные пределы. Нам нужен позитив, отражающий нормальные человеческие мечты о прекрасном будущем и нормальный вменяемый герой, которому хочется подражать. И если наш первый конкурс удастся, то к зиме мы объявим следующий, и там уже темой будет Великая Отечественная война. 1965-й – год двадцатилетия Победы, пора отдать долг памяти людям, вынесшим войну на своих плечах. И вот тут мы сможем растиражировать опыт «Метеорита» на всю страну. Что мешает нам открыть филиалы по другим городам?
Голосуем, принимая мое предложение, единогласно, потом решаем еще несколько организационных вопросов, и на этом заседание клуба закрывается. Парни дружно перемещаются в беседку, курить и продолжать свои творческие споры, девчонки под командованием Юли накрывают на стол, а мы с Димоном идем к мангалу. Шашлыки – дело святое, и доверять их неопытным людям нельзя.
Застолье, как обычно, сменяется танцами, кто-то сразу прощается, торопясь успеть на электричку, потом оставшиеся решают пойти искупаться. Так что вскоре почти все уходят на пруд, включая Лену, Димона и Юлю, лишь пара девчонок домывает посуду на кухне, а несколько парней продолжают вести в беседке высокоинтеллектуальные споры. Выпитое вино делает эти споры жаркими и шумными, в открытое окно дома доносятся их возбужденные голоса. Мы с Левой пользуемся удобным моментом, чтобы достать из заначки деньги на ремонт машины. Берем с запасом, понимая, что дело это непредсказуемое и итоговая сумма может получиться внушительной. А когда народ возвращается с пруда, мы уже вместе со всеми пьем чай в беседке.
– Кого это они притащили с собой? – всматривается в темноту Коган.
Я оборачиваюсь и вижу, что с Юлькой от дома идут два каких-то высоких незнакомых взрослых парня. В наступивших сумерках лиц их не разобрать, но одеты незнакомцы по-пижонски, с нашими студентами не сравнить. Оба в узких джинсах, на одном – тонкий джемпер, на другом – ковбойка с подвернутыми рукавами, очки в тонкой металлической оправе. Юлька беззастенчиво с ними кокетничает, виснет на руке того, кто в очках, ее волнующий смех разносится по саду. Парни явно рассказывают что-то интересное, потому что молодежь, идущая следом, внимательно прислушивается к разговору. Наша «принцесса» гордо подводит их к столу и знакомит нас.
– Леш, познакомься, Андрей и Андрей!
– Андрон… – поправляет ее один из парней, тот, что в очках.
– Они режиссеры, ВГИК окончили, – с гордостью завершает представление Юля.
Я хмыкаю. Да, у золотой молодежи простые русские имена сейчас не в чести, сплошные Алексы и Питеры. И даже Андрея они умудряются в Андрона переделать. Режиссеры… Всматриваюсь в их лица и вдруг приходит узнавание. Ба!.. Да это же наши молодые «гении» от кинематографа – Тарковский и Качаловский. А Юлька, похоже, даже и не подозревает, кого притащила с собой. Интересно только, где она их нашла? Словно отвечая на мой незаданный вопрос, Юлька защебетала, усаживаясь рядом со мной и не обращая никакого внимания на хмурого Димона.
– Представляешь, они шли от знакомых и умудрились здесь заблудиться. Мы встретили их у пруда, ну и пообещали вывести к дороге на станцию. Ты же не против, если они к нам ненадолго присоединятся и посидят с нами?
Вообще-то в Абабурово надо хорошо постараться, чтобы заблудиться. По-моему, просто кто-то запал на яркую Юльку и решил приударить за чужой девушкой прямо на глазах ее парня. Вот и наплели про «заблудились». Ладно, сейчас культурно с ними разберемся, пока злой Димон этим пижонам табло не начистил.
– Да на здоровье… присаживайтесь. Мы – люди гостеприимные, усталых путников на дороге не бросаем. Даже вина предложим.
– А покрепче у студентов ничего нет? – спросил Качаловский.
– Ну почему же нет? Есть… Юль, организуешь нам коньячок?
– С лимончиком! – режиссер уже освоился.
– И лимончик найдем, как же без него…
Довольная Юля пулей срывается в дом. Вот же зараза… Она бы так перед Димоном порхала, как перед этими двумя «прынцами», пожирающими ее маслеными глазками. И ведь, наверное, женаты оба… Делаю легкий прокол… – нет, временно холостые. Но это ненадолго. У Качаловского так вообще будет аж пять жен.
Я смотрю на Лену. Чары «мачей» почему-то на нее не действуют, хотя с ее проблемным ростом она должна бы заглядываться на высоких парней. Но нет – подруга тут же подсаживается к Леве, спрашивает, не принести ли ему чаю с лимоном. Вот с кого Юльке нужно брать пример, а не крутить хвостом перед пижонами!
– Ну и что у вас здесь за клуб, расскажите… – насмешливо цедит Андрон.
– Обычный литературный клуб. Патриотический. Стихи пишем, прозу, пьесы для театров.
– Ах, стихи!..
Таким снисходительным тоном мэтры обычно разговаривают с коллегами-неудачниками, дебилами или же с несмышлеными первокурсниками. Но так то – мэтры, а этому парню еще и тридцати нет, он сам только недавно ВГИК окончил. Тарковский поталантливее молодого коллеги будет и постарше, но ведет себя не в пример скромнее. Нет, Качаловский, безусловно, одарен. В Венеции призы за красивые глаза не раздают, а получить в двадцать пять лет «Бронзового льва» за дебютную картину – несомненное признание таланта. Но дает ли это ему право смотреть свысока? Нет. Кому много дается, с тех и спрос большой. К тому же в том, что родился «с золотой ложкой во рту» в известной творческой семье, никакой его личной заслуги нет. А вот другим молодым талантам приходится пробиваться по жизни самим, и далеко не каждому это удается. Так что у меня возникает непреодолимое желание щелкнуть этого золотого мальчика по носу и опустить его с небес на землю.
– Ну, не всем же кино снимать и заработанные народом деньги тратить.
– На что намекаешь? – тут же настораживается Андрон.
– Почему намекаю? Я говорю открытым текстом: денег на кинематограф тратится в стране много, но результат оставляет желать лучшего. А вот писатели, драматурги и поэты, может, и не ловят звезд с неба, но хотя бы обходятся государству недорого – практически по цене писчей бумаги.
– Тебя послушать, так у нас и фильмов нормальных нет! – начинает с полоборота заводиться Качаловский.
Его прерывает возвращение Юльки. Блондинка выставляет на стол бутылку армянского коньяка, несколько маленьких рюмок и блюдечко с дольками лимона. Кокетливо поправляет волосы и вопросительно смотрит на гостей – словно ждет их одобрения. Качаловский галантно целует ей руку и по-хозяйски открывает коньяк. Лева возмущенно переглядывается с Димоном. Да уж… скромностью здесь точно не пахнет. Но предостерегающим взглядом я останавливаю готовое прорваться возмущение друзей.
– Почему же, есть у нас хорошие фильмы, – возвращаюсь я к предмету нашего спора. – Вопрос в другом: сколько и какие из них войдут потом в золотой фонд советского и мирового кино? Пленку и деньги-то потратить дело нехитрое, а создать фильм на все времена…
– Это уж как получится! – скалится Андрон. – Ну что, за знакомство… поэты?
Поднимаем рюмки, по-мужски скупо киваем друг другу, синхронно закидываем в себя обжигающий алкоголь, завершая ритуал долькой лимона.
– Слушай, а шикарно у нас студенты живут! Огромная дача в творческом поселке, «Волга» у ворот, в коньяке и шашлыке себе не отказывают, – ерничает Качаловский, обращаясь к скромно молчащему другу.
Я же смотрю на них, слушая СЛОВО внутри себя. Да, пока еще они, пожалуй, друзья. Хотя эту дружбу скорее можно назвать творческим союзом. И соперничеством. Осознают масштаб творческой личности рядом с собой, и отсюда настороженное, пристальное внимание к успехам товарища. Написали вместе несколько сценариев, сняли по хорошему фильму на волне общего для них отрицания прежнего кинематографа и теперь стоят на пороге идейного расхождения. Слишком по-разному видят они свой путь и слишком разные они по характеру – эти два Андрея. Да, оба – личности увлекающиеся, талантливые, упрямые, но вовсе не диссиденты в прямом понятии этого слова, а скорее уж непримиримые нонконформисты и вольнодумцы. А еще и авантюристы. Но Тарковский при этом нервный и обаятельный, а Качаловский более расчетливый и циничный. И ведь оба потом уедут на Запад, погнавшись за химерой свободы творчества.
– Все не так шикарно, как кажется, – стряхиваю я с себя наваждение и продолжаю диалог: – Дачу мы снимаем для нужд клуба. А деньги… да, деньги есть. Потому что я печатаюсь, а у ребят в театрах пьесы готовятся к постановке – на жизнь нам хватает.
– Печатаешься? А что именно и где?
– «Город не должен умереть». Слышали, наверное?
– Так ты Русин?! Тот самый Алексей Русин? – Андрон изумленно откидывается на спинку скамейки и неверяще качает головой, рассматривая меня. – Вот же бывают неожиданные встречи…
И не говори, парень, сам удивлен. Хотя… Абабурово – оно такое, кого здесь только не встретишь. Рядом же Переделкино.
– Подожди, так новый текст гимна тоже, выходит, ты написал?!
– Ну да, – скромно пожимаю плечами. – Правда, это вообще случайно получилось, Хрущев меня особо и не спрашивал, хочу ли я публиковать этот текст. Тот самый случай, когда без меня меня женили.
Вот так и передай своему могущественному папашке – не виноватый я! Не собирался у него кусок хлеба с икрой отбирать, меня заставили. Даже не представляю, что бы со мной эта семейка сделала, если бы узнала, как я ее обнес. «Город» ведь тоже не кто-либо написал, а Юлиан Семенов – муж старшей сестры Андрона. Именно Юлиану Семенову приписывают очень мудрые слова: «Кто контролирует прошлое – не растеряется в настоящем, не заблудится в будущем». Провидец! Вот просто про меня сказал.
Отношение ко мне после моих признаний кардинально меняется. На меня больше не смотрят со снисходительным прищуром, теперь уже только с интересом. Но все равно не как на равного. Я для них скорее выскочка – диковинка. И это понятно: иногда яркий дебют автора первым же романом и заканчивается, сверкнула на небосклоне звездочка и погасла. Только у меня-то совсем другие планы. А пока молодые «мэтры» расспрашивают, как удалось раскопать такую интересную историю, искренне удивляются необычным совпадениям на «моем творческом пути».
– Похоже, это судьба… – задумчиво изрекает Тарковский. Он погружается в свои мысли, и его лицо с резко очерченными скулами принимает отстраненный вид. О чем он сейчас думает, понять совершенно невозможно, такое ощущение, что человек вообще ушел в другое измерение. Зато его бодрый товарищ времени зря не теряет – в эмпиреях не витает и ко всему подходит прагматично.
– Слушай, Алекс… – вкрадчиво начинает Андрон. Я морщусь от этой панибратской переделки моего имени на стиляжий лад и аккуратно поправляю его:
– Алексей. Не люблю американизмов.
– Хорошо, Алексей, – быстро соглашается собеседник. – А как ты смотришь на то, чтобы написать сценарий на основе твоей книги? Я прочитал недавно «Город» в «Новом мире» – он прямо просится на экран. Ты еще не думал над этим?
– Думал. И осенью обязательно засяду за сценарий, просто руки не дошли.
– А как ты собираешься писать его, у тебя же опыта в этом деле совсем нет?
Вокруг нас собираются «метеориты», внимательно прислушиваются к «сеансу обольщения». Прямо «искушение Христа». «Отойди от меня, Сатана!»
– Ну… у меня еще недавно и писательского опыта не было, но ничего, как-то ведь справился.
– Старик, ты не понимаешь, сценарий к фильму – это совсем другое! – горячится Андрон. – Его нужно писать, имея хотя бы минимальное представление о том, как снимается фильм. Про американскую запись слышал?
Я делаю еще один легкий прокол в память. Что-то было в моей прежней памяти об американской записи…
– Сценарная голливудская запись? Когда реплики актеров и диалоги выделяют в тексте? – Пожимаю плечами. – Не вижу ничего сложного. Все бы вам с Запада обезьянничать.
Тарковский хмурится, Андрон же не сдается.
– А про раскадровку ты слышал? Вообще хоть раз был на съемках?
– Нет, не был.
– Вот! – торжествующе наставляет он на меня указательный палец. – Об этом я и говорю. Один ты точно со сценарием не справишься.
Конечно, не справлюсь, куда уж мне, убогому!.. Кажется, кто-то упорно подталкивает меня к мысли, что мне необходим соавтор? И при этом ждет, что я сам начну умолять его о сотрудничестве. Нет, не начну. Родственные связи у молодого режиссера неслабые, но у меня и самого теперь «крыша» будь здоров! Только вот Андрон об этом пока не догадывается и принимает меня за наивного лоха, который радостно согласится на соавторство с ним, да еще и в ноги ему поклонится. Но в деловом чутье Андрону не откажешь. Нос он держит по ветру и конъюнктуру чувствует отлично. В СССР действительно не хватает хороших фильмов о войне. Их катастрофически не хватает. И под хороший сценарий ЦК на съемки выделит любые деньги. А со мной, наивным, глядишь, он еще и режиссером фильма станет с его-то нахрапистостью и связями – вот уж не надо мне такого счастья! Пусть лучше снимает свой дипломный фильм про Среднюю Азию, а ко мне не лезет. Кстати, имя одного из его соавторов по сценарию этого фильма потом даже не будет упомянуто в титрах. Факт весьма показательный. Разливаю коньяк по рюмкам, поднимаю свою. Выпив, задумчиво смотрю на Андрона:
– Если я вдруг пойму, что не справляюсь со сценарием, обращусь за помощью к более опытным товарищам, приглашу кого-нибудь в соавторы. Вон к Андрею, например.
Тарковский удивленно на меня смотрит. Качаловский краснеет от досады, но сдерживает себя. Наблюдать за эмоциями, мелькающими на лице Андрона, одно удовольствие! Куда только делся «снисходительный мэтр»! Сейчас расчетливость борется в парне с желанием сохранить лицо и не пуститься на уговоры. И прагматизм явно берет верх – поучаствовать в написании сценария ему очень хочется. Но тут неожиданно вмешивается Тарковский и рушит всю мою игру:
– Хочешь хороший совет, Алексей? Постарайся вообще обойтись без соавторов. Пишешь ты хорошо, так что сам справишься. А соавторство – дело непростое: мы вон с Андроном чуть не рассорились, пока последний сценарий писали, – у каждого свое представление, каким должен быть будущий фильм. Тебе ведь придется безжалостно выкидывать большие куски текста, а то и целые сюжетные линии романа, чтобы уложиться в стандартный хронометраж картины, а это, знаешь ли, как резать по-живому, по-выстраданному. И теперь представь, что все это с твоим текстом будет делать совершенно посторонний человек.
– Спасибо за совет! – Я уважительно смотрю на Андрея. В честности этому человеку не откажешь.
– Любая экранизация – это испытание для писателя. Тяжелое испытание. Потому что иногда это выглядит прямым издевательством над авторским текстом, и к этому тебе нужно быть морально готовым.
На этом наша познавательная беседа прерывается, и вечеринка снова входит в свое обычное русло. Ребята опять заводят музыку, режиссеры переключаются на танцы. Андрон, словно в отместку за мой отказ сотрудничать с ним, усиленно флиртует с Юлькой и приглашает ее, раскрасневшуюся, танцевать. Тарковский галантно подает руку Лене – надо признать, смотрятся они вдвоем гармонично. Лева с Димой наблюдают за своими девушками с недовольством, но их танцам с гостями не препятствуют. Играет «Бесаме мучо» – мелодия, под которую произошло «грехопадение» Вики. Я вспоминаю любимую девушку, грустно вздыхаю, понимая, что уже успел соскучиться, и наливаю себе еще коньяка. Пью не закусывая. Ничего, надо просто дождаться Вику из Воронежа, а там поездка на юг и…
– Ах ты дрянь! – Димон вскакивает и бросается на Андрона. Я успеваю увидеть, как рука Качаловского возвращается с Юлькиной пятой точки на ее талию, а кокетливая улыбка на лице девушки сменяется тревогой.
Кузнецов хватает Качаловского за шкирку, под крики окружающих оттаскивает его в сторону. Андрон пытается махать руками, но против Димона с его десантным прошлым у него кишка тонка. Единственное, на что его хватает, – осыпать Димона ругательствами. Мы с Левой втискиваемся между парнями, Тарковский хватает Андрона сзади. Постепенно удается растащить ребят в разные стороны и утихомирить возмущенных «метеоритов».
Первой уходит разгневанная Юля. И ее никто не останавливает. Хочет найти себе в темноте приключений на пятую точку, за которую ее только что хватал Качаловский? Скатертью дорога!.. Впрочем, кто-то из наших ребят вскоре уходит вслед за ней по моей просьбе, чтобы проводить дуреху до станции.
Потом уходят и режиссеры в компании с припозднившимися «метеоритами». Перед этим они выпивают мировую с Димоном, повинившись, что не знали о его отношениях с Юлей. Предлагают встретиться как-нибудь всем в Москве и продолжить наше знакомство. Кузнецов после всех этих прощаний мрачно допивает остатки коньяка и уходит спать в дом. В беседке остаемся мы с Левой и Леной.
– Да уж… творческая, мать ее, интеллигенция!.. – вздыхает Коган. – Насмотрелся я в «Правде» на таких…
– И главное – они ведь искренне уверены в собственной исключительности… – качает головой Лена.
– А как же иначе – сплошные гении! – усмехаюсь я и выдаю гариковский перл, переделанный мною и посвященный лично Качаловскому: – Я вижу объяснение простое того, что он настолько лучезарен: его, наверно, мать рожала стоя и был Андроном пол слегка ударен.
Ребята смеются, и настроение наше немного улучшается. Уже в полной темноте мы убираем оставшуюся посуду, собираем мусор. После чего отправляемся спать. Вечеринка определенно удалась…
* * *
Просыпаюсь от звуков гимна СССР, разносящихся по всему дому. Смотрю на часы. Шесть утра! Какая же зараза включила радио на всю громкость? Видимо, чтобы не бегать по лестнице и не будить всех по очереди. Лежу, слушаю. Пытаюсь усилием воли стряхнуть с себя остатки сна. С удивлением понимаю, что гимн по радио теперь исполняется со словами. Оперативно они новую запись запустили, и нескольких дней не прошло!.. Гимн заканчивается, наступает время выпуска новостей. Пока одеваюсь и застилаю постель, успеваю услышать, что в Нью-Йорке нарастают волнения в Гарлеме, Северный и Южный Вьетнам продолжают обмениваться угрозами в адрес друг друга, в Москве Институту иностранных языков присвоено имя недавно умершего Мориса Тореза – председателя компартии Франции. И вести с полей, куда же без них. Бодрым голосом диктор перечисляет, где и сколько по стране собрали зерновых – страда в полном разгаре.
Спускаюсь вниз, застаю там довольного жизнью Леву, который слушает радио. Так вот кто нам раннюю побудку устроил! Ленок гремит посудой на кухне и, судя по запахам, готовит на всех завтрак. Яичница обыкновенная. Правда, с колбасой.
– Лева! Шесть утра!
Коган краснеет, тут же меняет тему:
– Как думаешь, с урожаями в этом году будет порядок?
– Тебе лучше знать! Кто у нас в «Правде» работает?.. – пожимаю я плечами, направляясь в ванную. – Это к вам информация со всей страны стекается.
– К нам в основном победные реляции стекаются, не путай их с реальным положением дел. Что происходит на самом деле, знают только в ЦК и в Минсельхозе.
– Ну а что ты хочешь? Эта информация имеет стратегическое значение, нормально, что ее не разглашают.
– Да?.. А что здесь стратегического?
– Лева, включи мозг! Если у нас неурожай и об этом узнают на Западе, цены на пшеничку на биржах взлетят вверх. Будем хлебушек в Канаде втридорога покупать.
– Да… В таком разрезе я не думал. У нас все по пропаганде разговоры.
Вопрос с хлебом сейчас крайне болезненный, и разговоры об урожае зерновых – тема номер один на любой кухне. Власти всячески пытаются убедить население, что повторения неурожайного 1963 года не будет, но народ теперь со скепсисом относится к таким заверениям – обжегшись на молоке…
Умываюсь холодной водой, принимать ледяной душ не рискую, потерплю до общежития. Переночевав несколько раз на даче, начинаю понемногу понимать все «прелести» загородной жизни. Отсутствие горячей воды – одна из них. Каждый раз нагревать бак, разжигая дрова, лень, а о газовой колонке можно пока только мечтать. Что-то мне подсказывает – зимой часто мы сюда ездить не будем. Одно дело – устроить здесь заседание летом, и совсем другое – добираться до дачи по сугробам и отапливать дровами весь этот немаленький дом. Ладно… подумаем об этом после юга, аренда у нас проплачена до октября. На выходе из ванной натыкаюсь на мрачного похмельного Димона. Хмуро кивнув мне, друг заходит в санузел и, судя по звукам льющейся воды, решает принять холодный душ. Герой!..
За завтраком он молчит, на вопросы отвечает односложно, и мы, переглянувшись с Левкой и Леной, оставляем его в покое. Если честно, то мрачное настроение Димона внушает нам опасение, ведь скоро он встретится с Юлей, и чем это закончится, одному богу известно. Оба они резкие, горячие – могут и разругаться вдрызг. Не скажу, что меня это сильно расстроит, но друга жалко – Юлькой он увлекся не на шутку. Одна надежда, что она хотя бы ради поездки на юг проявит благоразумие и поумерит свой гонор.
До города мы долетаем быстро, и настроение Кузнеца после поездки за рулем вроде бы уже не такое мрачное. Так что, может, все еще обойдется и они с девушкой помирятся. Прощаемся с друзьями до вечера, разбегаемся по делам. Я поднимаюсь в общежитие переодеться и закинуть оставшиеся после вечеринки продукты в комнату.
Ровно в десять меня ждут у Пахмутовой на прослушивании готового варианта «Мгновений». Даже интересно, кого она выбрала в исполнители. Очень надеюсь, что чутье ее не подвело и это будет кто-то из молодежи. Хотелось бы, конечно, чтобы Кобзон, – это было бы стопроцентным попаданием, но выбор за композитором.
За рулем по дороге в Черемушки сетую на то, что Русин совсем не умел петь. Вот вроде и голос неплохой – баритон, и музыкальный слух есть – фальшивые ноты слышу, а как пытаюсь что-то спеть – беда полная. И ведь запросы-то у меня скромные, не собираюсь я становиться вторым Магомаевым. Ну хоть какие-то вокальные способности могли бы дать? Хотя бы на любительском, бардовском уровне, как в прошлой моей жизни? Так нет. Сейчас даже до дворового менестреля недотягиваю. Обидно. А как было бы хорошо в субботу в Звездном – взять в руки гитару, исполнить для космонавтов что-нибудь душевное, негромко так… с чувством. Например, песню на стихи Анатолия Поперечного «Трава у дома»:
Эх, мечты, мечты…
Открываю рот, пытаясь напеть вполголоса «Мгновения», – из горла снова вырывается какое-то невнятное мычание, словно оно сдавлено обручем, не дающим извлечь правильный звук. Но ведь говорю-то я нормально! И даже кричать могу громко… Перебираю в голове воспоминания Русина – ни травм, ни осложнений после ангины, ни других уважительных причин. Анатомия? Может, просто от природы что-то со связками не так? В досаде обращаюсь к СЛОВУ: ну почему?! В ответ – тишина, нет никакого объяснения.
* * *
24 июля 1964 года, пятница, 10.00.
Ленинград, набережная Невы
На праздничной трибуне рассаживались с церемониями, длинными приветствиями и многочисленными рукопожатиями. Сначала на стул уселся Суслов, рядом с ним министр обороны Малиновский, позади примостились Рашидов и Ефремов. Было уже жарко, мужчины расстегнули пиджаки. Главком ВМФ Горшков в парадном кителе с многочисленными наградами вышел к микрофонам, откашлялся.
– Товарищи матросы и старшины, товарищи офицеры, адмиралы и контрадмиралы!..
В торжественном строю на набережной застыли роты морских пехотинцев, матросов кораблей. В устье Невы в ряд выстроились десантные суда, несколько подводных лодок и сторожевых судов. Все они украшены флажками и вымпелами.
– Слышали уже про Особую службу при ЦК? – Суслов наклонился к Малиновскому, но голос понижать не стал.
Рашидов с Ефремовым навострили уши.
– Нам не докладывали.
– Личная спецслужба Хрущева. Было закрытое заседание Политбюро.
– Я в округе был, на инспекции.
– Знаю. Так вот Никита продавил создание Особой службы при ЦК.
– И кто ее будет возглавлять? – поинтересовался, наклонившись вперед, Рашидов.
– Некто Иванов.
– Иван Иванович? – пошутил Ефремов.
– Вроде того. Неизвестная фигура. У меня по нему ничего, – вздохнул Суслов. – И знаете, кого он первым делом освобождает?
– …Советский народ хочет видеть свой флот еще более сильным и могучим, – Горшков рубил рукой с трибуны, даже не заглядывая в бумажку с текстом. – Наш народ создаст для флота новые боевые корабли и новые базы. Задача флота заключается в том, чтобы неустанно готовить и совершенствовать кадры моряков, полностью освоить боевой опыт Отечественной войны, еще выше поднять морскую культуру, дисциплину и организованность в своих рядах…
– Кого? – Малиновский вытер платком лоб. Пекло уже нещадно.
– Судоплатова!
– Не может быть! – Малиновский понизил голос: – Это же личный боевик Сталина.
– Я слышал, у него инфаркт в тюрьме был. – Рашидов тоже начал вытираться платком.
– Вы понимаете, кого готовят для Хрущева? – Суслов обернулся к Ефремову и Рашидову. – Ликвидаторов!
– Кого ликвидировать будут? – поинтересовался министр обороны.
– Нас! – уверенно произнес Михаил Андреевич. – Готовьтесь. Мы – следующие после Брежнева и Шурика.
– Да ну ладно… – покачал головой Малиновский. – Мы Хрущева в бараний рог скрутим, если надо. – Генерал кивнул на строй морских пехотинцев на набережной.
– Надо, Родион Яковлевич! Очень надо. – Суслов заглянул в глаза Малиновского. – Кто-то должен остановить Хруща.
– …Поздравляю вас с Днем Военно-морского флота Союза ССР! Да здравствует Военно-морской флот советской державы и его героические моряки! Ура!
Матросы дружно подхватили «ура!». Испуганные чайки и голуби взмыли с карнизов Адмиралтейства и Эрмитажа.