Глава 8
Господь – со мной играет ловко,а я – над Ним слегка шучу,по вкусу мне моя веревка,вот я ногами и сучу.
Увидев меня в дверях, Пахмутова расхохоталась. Я растерянно оглядел себя. Да, сегодня я надел «милитари» – решил произвести впечатление на нашу творческую богему. Но вроде пятен на одежде нет и ширинка застегнута.
– Не обращай внимания! – смеясь, машет рукой Александра Николаевна. – Проходи. Чай будешь?
– Буду. А что вызвало ваше веселье?
Мы проходим на кухню, передо мной ставят чайники с заваркой и кипятком, сахарницу.
– Посмотрела сейчас на тебя и вспомнила один забавный случай с Кобзоном, – улыбается Пахмутова и достает из буфета тарелку с домашним печеньем. Пододвигает ко мне поближе. – Года два назад он исполнял нашу с Колей Добронравовым песню о Кубе. Помнишь: «Куба – любовь моя, остров зари багровой…»?
Я киваю. Кто же ее не помнит? Студенты до сих пор у костра поют, недавно в Бородино сам имел счастье слушать.
– Иосиф тогда уже был солистом Госконцерта, но в Госцирке, где он раньше работал, для него специально поставили концертный номер.
– Где?!
– А, так ты же не знаешь, что Кобзон когда-то начинал петь в цирке на Цветном бульваре! Ну вот: нарядили Иосифа в форму барбудос, дали ему в руки автомат, а чтобы он еще больше стал похож на героического кубинского революционера, приклеили ему черную бороду. И так всем этот концертный номер понравился, что его решили в «Огоньке» показать, а меня попросили там ему аккомпанировать. И вот сама песня-то вроде серьезная, но, я как посмотрю на Иосифа с бородой, так меня прямо смех разбирает! Я вообще человек смешливый, а тут он расхаживает по сцене, грозно размахивает автоматом, да еще эта дурацкая борода приклеенная, которая ему совершенно не идет. Как я не сорвала съемки своим смехом, даже не знаю!
Делаю легкий прокол в памяти Русина, который тоже видел этот выпуск «Огонька», и смеюсь вслед за Пахмутовой. Да уж, Кобзон в образе сурового барбудос – это нечто! Оказывается, я далеко не первый, кто решил этот образ поэксплуатировать, и утешает лишь тот факт, что и борода, и форма хаки мне идут гораздо больше, чем ему. Но вообще-то надо с этим потихоньку завязывать и переходить на образ «старины Хема».
– Печенье сами пекли? Вкусно, – засовываю я в рот очередной свежайший творожный рогалик. Потом аккуратно меняю тему разговора: – А как у нас дела с «Мгновениями»?
– Все готово, – тут же радостно откликается Александра Николаевна. – Осталось утвердить исполнителя.
– Давайте обсудим кандидатуры.
– Выбор на самом деле небогат, – вздыхает композитор. – Муслим – на стажировке в Ла Скала. Лева Лещенко – в армии. Через полгода только вернется. Остается…
– Кобзон, – уверенно заключаю я.
– Верно. Поэтому он с минуты на минуту должен подъехать, я его уже пригласила.
Что ж… Выбор не самый плохой, он меня вполне устраивает. И в «моей реальности» именно Кобзон стал лучшим исполнителем «Мгновений». Голос у него глубокий, красивый… Манера исполнения, конечно, подкачала – поет с застывшим лицом, но сейчас на эстраде многие так поют. Времена, когда от резкого движения бровей бюсты певиц вываливались из декольте, а весь первый ряд вынужден рассматривать трусы исполнительницы, еще не наступили. И я надеюсь, что не наступят.
– Я – не против. Всецело полагаюсь на ваш безупречный музыкальный вкус, – галантно целую руку Пахмутовой. Александра Николаевна краснеет и смущается. Грозит мне пальчиком.
Неловкую ситуацию прерывает звонок в дверь. Приехал Кобзон, и мы выходим в прихожую встречать его.
Иосиф одет в модный строгий костюм, невзирая на июльскую жару, и выглядит вполне респектабельно. Густая шевелюра пока еще своя, и забронзоветь будущий мэтр еще не успел – со мной он общается просто, без гонора. Что радует. Извиняется, что времени у него в обрез – все силы сейчас брошены на подготовку к Международному конкурсу в Сопоте, на который он улетает в это воскресенье. Пахмутова без лишних слов усаживается за рояль, и по комнате разносятся первые аккорды «Мгновений», заставляя мое сердце дрогнуть.
Аранжировка Александры Николаевны, конечно, отличается от первоисточника Таривердиева. Ее версии не хватает… драматизма, что ли, мужской жесткости и законченности. Мелодия не такая напряженная по темпу, да и манера исполнения у Кобзона сейчас более мягкая, похожая скорее на магомаевскую. Хотя красивый тембр голоса в наличии, и в прекрасной дикции ему не откажешь. Для начала вполне сойдет, но замечания свои я им все-таки высказываю. Прошу их обоих представить, что герой находится в сложной, драматической ситуации, слова о бесславии и бессмертии подразумевают важность момента, даже некий трагический пафос. Надо отдать должное, суть пожеланий они схватывают моментально, и в следующий заход наша мелодия достигает, наконец, нужного темпа и резкости, а исполнение Кобзона приобретает необходимую глубину и драматизм. Потом они повторяют еще несколько раз, закрепляя полученный результат. Пахмутова обещает, что, когда дойдет дело до исполнения с оркестром, песня будет звучать намного интереснее. Верю. Потому что, в отличие от них, я-то ее слышал уже сотни раз.
Кобзон, извинившись еще раз за спешку, прощается с нами, а я решаю воспользоваться моментом и расспросить Пахмутову, почему далеко не все люди могут петь хотя бы на любительском уровне.
– Алексей, дело, может быть, просто в плохом контроле над голосом. Человек слышит ноту, но физически не может воспроизвести звук. Слышит, понимает, каким он должен быть, но попасть в нужный тон у него не получается. Это как в футболе – летящий мяч видишь, понимаешь, как нужно по нему ударить, но… все равно промахиваешься.
– А с особенностями строения связок это может быть как-то связано?
– Конечно, может! Колебания голосовых связок могут быть неравномерными. Иногда связки неправильно смыкаются или могут быть излишне сухими, что мешает им работать нужным образом. На Западе, говорят, есть специальные гели-смазки для гортани. Пшикаешь из баллончика в горло, потом распеваешься. Но у нас я такого не встречала в продаже.
Мы еще немного болтаем с Пахмутовой. Композитор советует мне поговорить со специалистом – фониатром. Заверяет, что музыкальный слух у меня точно есть, значит, нужно продолжать пробовать петь. Вздохнув, соглашаюсь. Слух есть, даже желание петь уже есть, а вокальных данных нет. Обидно…
Эта обида гложет меня, пока я спускаюсь по лестнице. Замерев на одном из лестничных пролетов, прислушиваюсь к СЛОВУ, зазвучавшему в голове. Какие-то новые мотивы вплетаются в божественное послание. И это мотивы… да, «Мгновений», их ни с чем не спутать. Я пытаюсь воспроизвести мелодию, просто банально подпеть. И в какой-то момент у меня вдруг это получается, словно внезапно лопается «обруч», сдавливавший до этого горло! Голос расцветает, распускается, и я наконец-то попадаю в мелодию.
«Не думай о секундах свысока…» – разносится по подъезду, бьется в двери, отражается от стен и окон. Получается мощно, громко и вроде бы ничуть не хуже, чем у Кобзона. Я легко меняю октавы, расширяя и расширяя диапазон своего внезапно прорезавшегося голоса, – от тенора через баритон к басу и обратно.
Из дверей выглядывают обалдевшие жильцы, с недоумением смотрят на меня. Очень хорошо понимаю их. Какой-то ненормальный бородатый парень устроил на лестнице концерт. Да еще какой! Резко обрываю свое пение и, перепрыгивая через ступеньки, спускаюсь вниз. Выскакиваю из подъезда и несусь к машине. Ошарашенно тру виски, а в голове все «поет СЛОВО». Просил у высших сил хорошие вокальные данные? Получи и распишись! Только что ты теперь со всем этим будешь делать?!
* * *
Всю обратную дорогу до МГУ я продолжаю радостно горланить за рулем. Пока вдруг не понимаю, что так, по-дурному, можно ведь и сорвать непривычное к вокалу горло. И буду я потом сипеть, как та же Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра…». Усилием воли затыкаю себя, продолжая лишь тихонько мурлыкать под нос разные известные мелодии. Пока еду – решаю сегодня же взять у соседей по общаге гитару и попробовать восстановить некоторые старые навыки.
«Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Пылая энтузиазмом и спеша воплотить в жизнь свои смелые гитарные замыслы, паркуюсь на стоянке у МГУ и несусь в общагу. На парадной лестнице чуть не сшибаю с ног Фурцеву-младшую. Девушка надела облегающее красное платье, украсилась голубым платком, повязав его на шею. Все эмгэушные дамы неодобрительно на нее смотрят. Но кто готов ей хоть что-то высказать? Нет таких. А я, интересно, справлюсь?
– Привет, Леш, а я тебя искала!
– Прости, Светик, очень спешу!
– Ну, пара минут-то у тебя найдется? – Меня бесцеремонно хватают под руку. – Я надолго не задержу.
Скриплю зубами, но проглатываю. Догадываюсь, о чем она хочет поговорить, но этот разговор точно не для чужих ушей. Где бы нам переговорить?.. О, «Волга» же есть!
– Свет, давай тогда в машине посидим и поговорим, чтобы в парк далеко не ходить.
Девушка удивленно смотрит на ключи в моей руке, потом кивает. Свидетели ей тоже не нужны, а стоянка у главного входа всегда полупустая, если нас там кто и увидит, так только кто-то из преподавателей.
– Откуда «Волга»?
– Знакомые одолжили. О чем ты хотела поговорить? – сразу беру быка за рога и не даю времени на раскачку.
– Я хочу извиниться за свою маму. Она не имела права так с тобой разговаривать.
– Не имела. А чего же она сама мне об этом не скажет?
– Так тебя же невозможно застать! Она пыталась позвонить, но тебя вечно нет в общежитии.
– Да, я уезжал на несколько дней.
– Вот! Поэтому я решила сама тебя поискать. Тем более сегодня у меня были дела в университете.
– Так вроде бы сессия закончилась?
– Закончилась, – согласно кивает Света. – Но завтра в МГУ приедет Генсек ООН, мама просила глянуть, как идет подготовка к визиту, и узнать, что еще не сделано.
Генсек ООН?! Это серьезно… Делаю легкое усилие, пытаясь вспомнить, кто у нас сейчас занимает этот ответственный пост. Выходит, что уже два года у руля ООН стоит нейтральная фигура – бирманец У Тан. Авторитетный политик, ярый противник апартеида и набирающей обороты войны во Вьетнаме, человек, очень много сделавший для Движения неприсоединения. В принципе даже интересно было бы с ним познакомиться. Может, напроситься завтра в группу принимающих лиц? Думаю, руководство МГУ мне не откажет. Я начал выстраивать многоходовку: беру сигнальный экземпляр «Города», иду в партком к Солодкову. Давно пора показаться там, напомнить о себе. Потом…
– Русин, ты меня слушаешь? – нетерпеливо прерывает мои размышления Светлана.
– Прости, задумался. Интересно было бы взглянуть на Генсека ООН, какой он?
– Хочешь, устрою?
Угу… А глаза-то у девушки такие честные – честные… И чем в этот раз мне придется заплатить за ее помощь? В прошлый, помнится, все обернулось добровольно-принудительным походом в Музей Васнецова. Считай, что отделался тогда легким испугом и строгим выговором от Фурцевой-старшей.
– Даже не знаю… пожалуй, нет. Дел много, мы на следующей неделе уезжаем с друзьями на юг, надо готовиться к поездке.
– Дикарями едете? – с легкой завистью интересуется младшая Фурцева.
– Дикарями. Недели на три-четыре.
– Везет вам! А я до конца лета на даче буду сидеть… – тянет так мечтательно.
Родненькая, куда ж тебе с таким маленьким ребенком и неразведенным мужем – на юг? Не раньше чем года через два.
Светлана замолкает, словно набирается духу, чтобы продолжить разговор, и я заранее напрягаюсь.
– Леш… мама вообще-то хотела лично перед тобой извиниться, поэтому приглашает тебя к нам в гости в эту субботу.
Ну вот мы наконец и добрались до самого главного. В гости, значит… То был я голодранцем и сволочью расчетливой, а теперь вдруг удостоен высокой чести переступить порог их дома. Как быстро все меняется. Искушение пойти туда, конечно, велико – очень хочется взглянуть в глаза Екатерины Алексеевны и вообще любопытно посмотреть, как она будет изворачиваться и извиняться передо мной. Да и вопросы с московскими театрами можно было бы решить мгновенно. Но уступить ей сейчас – себя не уважать. Надо выждать, проявить характер. Больше уважать будут. Да и отмазка у меня отличная на эту субботу.
– Что ты молчишь? Не хочешь ее видеть?
– Почему? Рано или поздно нам все равно придется встретиться с твоей мамой. Она же курирует Союз писателей, куда я вхожу. Но если честно, то да – хотелось бы по возможности оттянуть этот момент.
– Обиделся, да?
– А как ты сама думаешь? Но я не хочу все обсуждать по второму кругу, мы с тобой уже все прояснили в прошлый раз. А в эту субботу я и правда не могу – меня ждут в Звездном городке, я обещал Гагарину приехать.
– Ой, ты к Гагарину едешь?
Все. Из машины теперь не выгонишь. Я смотрю грозно на Светлану, молчу. Понимает все с полуслова, опять меняет стратегию.
– Может, тогда в воскресенье? На обед? – не оставляет попытки эта настырная дочь своей настырной матери.
– Нет, прости, Светик, но нам же в понедельник уже выезжать на юг, собраться надо, то, се… Так что в этот раз точно никак не получится.
– А после юга?
Так. Кажется, меня измором решили взять. Доконать, так сказать, морально. И я уже начинаю тихо сатанеть от чужой бесцеремонности. Демонстративно смотрю на часы.
– Светлана Петровна! Ты знаешь, что будет через час, а завтра? А что будет через неделю? А что с нами со всеми случится через месяц?
– Леш, ты просто пообещай, что придешь к нам в гости, и все.
– Ну как я могу давать тебе такие опрометчивые обещания? Как?! Все, извини, но мне нужно бежать, меня уже заждались.
– Кто?
А-а-а!..
– Свет, вообще-то тебя мои личные дела не касаются. Но в первый и последний раз я отвечу. В виде исключения. Меня ждет друг, с которым мы должны сдать нашу вторую машину в ремонт. Чтобы в понедельник рано утром спокойно поехать на ней на юг.
– Так вы едете сразу на двух машинах? А сколько человек вас едет и где остановитесь?
Я тяжело вздыхаю и выбираюсь из машины. С этими дамами Фурцевыми нужно иметь железные нервы. Пора свести наше общение к минимуму. Обхожу «Волгу», открываю пассажирскую дверь, вежливо подаю Светлане руку.
– Леш, ну мы же друзья…
– Друзья. Но я не обсуждаю с друзьями проблемы других своих друзей. Понимаешь? Все, прости, Свет, мне нужно бежать, я уже опаздываю!
Посылаю ей на ходу воздушный поцелуй и срываюсь на быстрый шаг, оставляя за спиной недовольную девушку. До сентября времени еще навалом, а там будем действовать по обстоятельствам.
Взбегаю по лестнице центрального входа, толкаю перед собой тяжелую дверь. Кажется, оторвался…
– А ну-ка стой!
Я с обреченным вздохом торможу. Оборачиваюсь. Ко мне идет, прихрамывая, секретарь парткома универа – Солодков. Массивный пожилой мужик с орденскими планками на пиджаке. Фронтовик.
– Михаил Васильевич, здравствуйте, – обреченно приветствую я его.
– Что за ерунда, Русин?! Почему тебя с собаками разыскивать нужно? А ну, пошли за мной.
Секретарь парткома резко разворачивается, хромает к лифтам. Я вздыхаю, иду следом. Вот не нужно было приезжать в общагу. Явно не мой день.
Молча поднимаемся на девятый, административный, этаж. Здесь, как и в первый мой визит, царит покой и порядок, в приемной ректора пусто.
– Иван Георгиевич, поймал. – Солодков заходит в кабинет, жмет руку «шарпею» Петровскому. Тот поднимает очки на лоб, хмуро разглядывает меня. Оторвали занятого человека – вон как в документах закопался.
– Садись, Русин. – Мне кивают на кресло рядом с рабочим столом. – Михаил Васильевич, ты тоже.
– Плохо начинаешь, Алексей. – Ректор копается в бумагах, достает белую папку с гербом СССР. – В партию еще не вступил, а из ЦК уже дисциплинарную комиссию по тебе требуют собрать.
Папка перекочевывает в руки Солодкова, он там что-то разглядывает. Потом отдает мне. Внутри вырезка из английской газеты Evening Standard, в центре которой заверстано мое улыбающееся лицо. К интервью скрепкой заботливо прикреплен перевод на русский. Кроме того, в папке лежит официальная «телега» из отдела идеологии ЦК с требованием разобраться и покарать ослушника. То есть меня. «Низзя» без согласования со старшими товарищами давать интервью буржуазным газетам! На «телеге» стоит виза Суслова. Вот гад! Сумел выжить при чистке ЦК и Президиума, теперь продолжает отравлять жизнь всей стране и мне конкретно.
Углубляюсь в чтение интервью, краем глаза следя за Петровским и Солодковым. Мужики хоть и хмурятся, но ожесточения на их лицах не вижу. Может, пронесет?
Материал подан Глорией вполне корректно. Рассказывает про новую поросль советских литераторов и поэтов в моем лице. Упоминает историю «Города», делает реверанс полякам, для которых эта история должна стать большим открытием. Завершает интервью большой «подвал» собственных рассуждений Стюарт о поднимающем голову фашизме в Европе, отголоски которого есть и в СССР (вспоминает «дело предателей» и Семичастного). Да… написано сильно. Но если бы не упоминание в статье экс-председателя КГБ, то дело не стоило бы и выеденного яйца. А теперь все снова закрутится. На больную точку властям надавили. Интересно, Хрущев уже в курсе? Или ему сейчас не до этого?
– Осознал? – Солодков барабанит пальцами по столу.
– Там, – Петровский указывает пальцем в потолок, – требуют твоей крови. Чтобы другим неповадно было.
Мы молчим. Я рассматриваю документы, мужчины переглядываются.
– Читали «Город» в «Новом мире». – Ректор кряхтя, расстегивает пиджак. – Молодец, сильно.
– От всех фронтовиков тебе благодарность! – Секретарь парткома забирает папку из моих рук.
– А там, наверху, – я тоже киваю на потолок, – все требуют моей крови или только один Суслов?
– В том-то и дело, что не все… – Петровский жестом фокусника извлекает из вороха бумаг другой лист. – Михаил Васильевич, ты этого тоже еще не видел.
Я успеваю заметить на документе шапку Министерства культуры. Ага. Вот и Фурцева нарисовалась. Все, дело – труба. Екатерина Алексеевна, конечно, не простила мне хлопанья дверями в ее кабинете.
Солодков, улыбаясь в усы, читает бумагу. Я терпеливо жду. Наконец документ переходит ко мне. Вчитываюсь.
Все! Женюсь на Светке! Фурцева-старшая, умничка, на сложном бюрократическом языке объясняет всем, что, во-первых: ничего крамольного я не совершил. Советским гражданам не запрещено давать интервью зарубежным газетам. И к самому содержанию моего интервью Минкульт претензий не имеет. Во-вторых, это интервью иностранной журналистке мне рекомендовал дать член правления Союза писателей тов. Шолохов М. А. В-третьих, на момент встречи с журналисткой сам я еще не состоял ни в партии, ни в Союзе писателей. А значит, партийные и писательские нормы поведения на меня не распространяются.
Угу. Обращайтесь со всеми претензиями в комитет комсомола. Я мысленно морщусь. Там сейчас рулит обиженная на меня Оля Пылесос.
– Формально ты кандидат в члены партии, – поясняет Петровский. – Так что дисциплинарную комиссию мы все-таки соберем. Но парень ты правильный, интервью нормальное, я бы даже сказал, патриотическое. Поэтому…
Ректор посмотрел на парторга. Тот кивнул.
– Поэтому отпишемся. Собрались, рассмотрели, ничего не нашли. Приложим к ответу копию бумаги из Министерства культуры.
– А мне что делать? – Я как-то даже опешил от той скорости, с которой «деды» меня вытащили из задницы.
– Отдыхать, набираться сил перед новым учебным годом, – пожал плечами ректор. – Практика в «Известиях» у тебя как?
– Да все вроде хорошо, – промямлил я.
– У Аджубея в больнице был? – подмигнул мне Солодков.
Знают! Интересно, все или частично? И ведь не обсудишь с ними детали заговора против Хрущева. Впрочем, этого не потребовалось.
– Не пускают! – развожу я руками.
– Сходи к нему, теперь уже пускают. – Ректор собрал все документы в папку. – И… Русин! Будь осторожен. Очень многие теперь тебе захотят поставить подножку.
Ошарашенный происходящим, я попрощался, вышел в приемную. Посмотрел на часы. Успеваю еще к Аджубею? Кремлевская больница – в Кунцево, это максимум полчаса езды. Успеваю.
* * *
Приходится признать, что мое решение самостоятельно добраться на «Волге» до Звездного городка оказалось очень самонадеянным шагом. А ведь дежурный офицер, позвонивший в общагу, предлагал прислать за мной машину. Когда я гордо заявил, что приеду на своей, он даже попытался объяснить мне, где нужно будет повернуть со Щелковского шоссе. Но Леша Русин же умный, он и сам все знает! Вспомнил указатель «Звездный» из прошлой жизни и решил, что добраться туда не составит никакого труда. Ехать-то недалеко, где там особо плутать? Наивный… Кто же знал, что на деле найти поселок космонавтов окажется не так просто.
Начнем с того, что с указателями на дорогах сейчас вообще плохо, а учитывая повышенную секретность всех объектов, примыкающих к военному аэродрому Чкаловский и к Центру подготовки космонавтов в частности, там их практически нет. Еду по узкой полосе Щелковского шоссе, окруженной густым лесом, и с удивлением понимаю, что многих привычных мне ориентиров на нем просто еще не существует. Лес, лес… какая-то деревенька. О! Указатель на Медвежьи озера. Снова лес, лес, лес… Но я уверенно еду дальше, не снижая скорости, зная, что мимо памятника Покорителям неба уж точно не проскочу. Угу… И вот уже впереди железнодорожный переезд показался, а «Сушки» – то на постаменте нет и в помине! Делаю легкий прокол – узнаю, что этот памятник только в 1980 году установят. Вот балда…
Чертыхаясь, разворачиваюсь назад, закладывая резкий разворот на пустынном шоссе, и дальше еду, уже сверяясь с картой, вызванной в голове. На заднем сиденье машины при развороте жалобно тренькнула гитара, стукнувшись грифом о мягкую обшивку двери. Покосившись на нее, ощущаю легкий мандраж, словно перед трудным экзаменом. Эта подруга семиструнная была позаимствована в безвозмездное пользование у одного из соседей по общаге сразу после моего возвращения от Аджубея.
Прорваться в больницу к «главному зятю страны» оказалось нелегко – в список посетителей фамилия Русин, конечно, внесена не была. Выручила, как всегда, хрущевская индульгенция – Аджубею позвонили с поста, и меня пропустили без разговоров. Выглядел главред «Известий» неважно, хоть и уверял, что идет на поправку. Но его бледный, нездоровый вид говорил о том, что до окончательной «поправки» ему еще ой как далеко. Проговорили мы с ним недолго – врачи постоянно напоминали «пора, мой друг, пора» – и в основном на отвлеченные темы: понятно, что в таком месте у стен могут быть о-очень большие уши. Но договорились обязательно встретиться в редакции после моего возвращения в Москву и его выписки из больницы. На прощание Аджубей крепко пожал мне руку, и его тихое «спасибо» было искренним.
Вечер пятницы я целиком посвятил восстановлению своих гитарных навыков, и, слава богу, никто этому не мешал, не отвлекал и даже не жаловался на шум. Димон где-то пропадал после работы и вернулся ближе к полуночи с довольной мордой – из чего я сделал вывод, что с Юлькой они все-таки помирились. Лева всецело погрузился в ремонт «Победы», и даже Индус куда-то свалил. Правда, перед уходом поинтересовался, зачем мне гитара, если я даже не умею на ней играть?
– А кто тебе сказал, что не умею? В армии я неплохо подбирал аккорды, просто никогда этого не афишировал.
– Да?! Ты же вроде и петь не умеешь, сам всегда шутил, что тебе медведь на ухо наступил.
– Я просто стеснялся.
– А теперь перестал?
– А теперь перестал.
На самом деле на гитаре я уже не играл лет двадцать и, казалось, забыл за это время все, что только можно забыть. Но вот вдруг выяснилось, что мозг сохранил мои умения где-то в глубине «чердака» и прекрасно помнит, как надо правильно настраивать инструмент. Так что я ловко подтянул струны, и как же приятно было пробежаться пальцами по грифу и извлечь нужные аккорды! И если вечер-два посидеть с гитарой, то вполне можно прежние навыки восстановить. Пусть не в полном объеме – пальцы-то все-таки другие, но…
Увлекшись, вдруг заметил, что Индус с интересом посматривал на мои попытки освоить чужой инструмент.
– Слушай, скажи все-таки, зачем тебе все это?
– Нужда заставила.
Все равно этот репей не отвяжется, так лучше сразу объяснить ему мой интерес к гитаре.
– Мои стихи переложили на песню – и вначале не очень удачно. Так что неплохо бы теперь сразу к стихам какую-никакую мелодию подбирать, чтобы заранее убедиться, что они ложатся на музыку.
Индус понятливо кивнул. Кажется, мои объяснения его вполне устроили. Вот так пусть и доложит своим кураторам: Русин сошел с ума – начал на гитаре бренчать. Занятие это вполне безобидное, не то что на Лубянке перестрелки устраивать или на бэтээре по столице разъезжать.
Выныриваю из воспоминаний и сразу замечаю нужный мне поворот. Снова сверяюсь с картой в голове. Да, это он. И никаких указателей!
Бегло копаюсь в памяти насчет информации по Звездному городку. Главный сюрприз – официально даже такого названия нет – Звездный, и сам всемирно известный городок космонавтов пока в стадии строительства. Там только недавно первые дома начали возводить. А что же есть? Есть ЦПК – Центр подготовки космонавтов, и есть обычный жилой поселок для космонавтов рядом с аэродромом Чкаловский, с немудреным названием Зеленый. Причем Зеленых поселков здесь целых два – один еще до войны был построен для военных летчиков, когда сюда с Ходынки перебазировался полк Валерия Чкалова. А вот второй – чуть подальше – уже находится в введении ЦПК, тут-то и живут сейчас наши космонавты. Этот поселок потом переименуют в Щелково-3. Но чтобы добраться до самого поселка, сначала мне приходится проехать через несколько КПП. На каждом предъявить документы ребятам с суровыми лицами, объяснить, куда и зачем я направляюсь. Пропуск на меня заказан, так что проезжаю я без проблем и вскоре уже въезжаю в городок космонавтов.
Сам поселок представляет собой несколько совершенно обычных кирпичных домов в четыре и пять этажей, которых в Москве полным-полно. В центре, на площади, трехэтажное здание Дома офицеров. Оно тоже выстроено из красного кирпича и выглядит довольно современно. Слева от него памятник Чкалову – уменьшенная копия его любимого самолета «АНТ-25» на высоком цементном постаменте. На площади перед зданием выстроились в ряд несколько «Волг» с черными военными номерами.
Паркуюсь рядом с ними. А у входа в Дом офицеров меня уже встречают – молодой рыжий парень в штатском приветливо машет мне рукой. За стеклом у дверей висит большая афиша на сегодня: «Вечер музыки и поэзии». Ага… значит, не один я буду выступать, уже немного легче.
Гости уже начали съезжаться, но до начала мероприятия еще полчаса. Рыжий парень, представившийся Виктором, ведет меня через просторный холл, сворачивает в длинный коридор со служебными помещениями и оставляет перед кабинетом с табличкой «Директор Дома офицеров Назаров Н. П.». Вежливо стучусь и захожу.
Навстречу из-за стола поднимается полноватый высокий мужчина средних лет с приятным простым лицом:
– Добрался? Ну, давай знакомиться. Николай Петрович, – он протягивает мне руку.
По манере общения в директоре безошибочно узнается отставной офицер. Никаких политесов, все строго по делу, хоть и доброжелательно. Представляюсь в ответ.
– Русин Алексей.
– Служил? Тогда давай сразу по-простому.
По-простому – это, видимо, как принято в армии, – к младшему по званию на «ты», к старшему – на «вы». Но я ничего не имею против, меня это вполне устраивает.
– Вы хоть расскажите мне, кто еще будет сегодня выступать?
– Из поэтов Евтушенко обещал приехать, вам на двоих отдано первое отделение. Во втором будет выступать молодой джазовый коллектив. Слушай, Алексей, ты же не в первый раз на концерте, у тебя же есть подготовленная программа?
– Да, конечно. Не беспокойтесь, – рассеянно киваю я.
Так вот с кем меня сегодня судьба свела – с самим Евтушенко… Что ж, постараюсь не ударить лицом в грязь. Хотя тягаться на равных с таким поэтом сложно. И аудиторию он держит за живое – в этом ему не откажешь. Что-то я уже начинаю волноваться… Ну да ладно, где наша не пропадала!
Николай Петрович ведет меня за кулисы, откуда я могу наблюдать, как постепенно заполняется публикой зрительный зал. Он в этом Доме офицеров совершенно обычный, похожий на сотни других залов в любых советских кинотеатрах. А вот зрители выглядят довольно непривычно – мужчины почти все в военной форме. В штатском – почти никого. Зато женщины в разноцветных летних платьях на фоне строгих мундиров выглядят очень живописно. Лица в зале в основном молодые, людей старшего поколения немного. И все они явно хорошо знакомы между собой – это сразу заметно по дружелюбной атмосфере. Люди приветствуют друг друга, улыбаются, шутят… этакий дружный сплоченный коллектив закрытого военного городка.
Евтушенко появляется за кулисами минут через десять. Стремительный, энергичный, модно и ярко одетый – настоящая звезда эстрады. Узкое, немного нервное лицо с тонкими губами и острым взглядом. Не чинясь, первым протягивает мне руку.
– Евгений.
– Алексей.
– Слышал твои «Мгновения» в «Огоньке», отличные стихи! Правда, на Робика Рождественского очень похоже, в его стиле написано. Литинститут окончил?
Я отчаянно краснею. Вот зараза!.. Угадал прямо «с первой ноты», у кого я «Мгновения» отжал. Беру себя в руки, делаю вид, что его замечание меня совсем не задело. Отвечаю только на вопрос про учебу.
– Нет, учусь на журфаке МГУ.
– Тоже неплохо, – кивает Евтушенко и улыбается. – Да ты не смущайся так! Начинающие поэты почти всегда грешат подражательством. Это неизбежно, пока у тебя свой собственный стиль не появится. Со временем это пройдет.
Вроде и слова его вполне доброжелательные, но подляной от них за версту несет. Топит конкурента перед концертом? Мысленно пытаюсь предугадать, на чем еще он меня может поймать. Понадергано у меня из современных поэтов дай боже! От продолжения неприятной темы спасает появление Гагарина. Вот уж кому я рад безмерно! Да и Евтушенко про меня сразу же забывает, бросаясь навстречу первому космонавту. Они явно видятся не в первый раз и здороваются, как старые знакомые.
– Алексей, спасибо что приехал! – Гагарин жмет, наконец, и мою руку. – Ребята очень хотели послушать твои стихи, я их заинтриговал своими рассказами.
– Ну, с Евгением мне трудно будет конкурировать.
– Да брось! Вы совершенно в разных жанрах пишете. К тому же и проза у тебя отличная. У нас твой «Город» в отряде уже почти все прочитали. И еще очередь в библиотеке на «Новый мир» на месяц вперед. Кстати, после концерта будет небольшое дружеское застолье – готовься, вопросами тебя там сегодня замучают!
Гагарин улыбается, и не ответить на его обаятельную, открытую улыбку просто невозможно. От него исходит такая позитивная энергия, что не хочется его отпускать. Но раздается звонок, предупреждающий о начале концерта, и он уходит. А мы с Евтушенко выходим на сцену, где нас по очереди представляет Николай Петрович.
Первым выступаю я, и это нормально. Понятно, что новичок идет на разогреве у более именитого поэта. Его присутствие за журнальным столиком в углу сцены меня совершенно не смущает, стихи для выступления отобраны такие, что за них не стыдно. И начинаю я, конечно, с «Мгновений», сразу задавая высокую планку концерту. Меня слушают внимательно, тишина в зале стоит оглушительная. После каждого стихотворения зрители громко хлопают, но стоит мне поднять руку, как аплодисменты тут же послушно затихают и зал застывает в ожидании новых строф. Эта нынешняя любовь публики к поэзии не перестает меня удивлять. И чем ее объяснить, я, если честно, так и не знаю. Искреннее восхищение в глазах людей порой наводит меня на мысль, что такое увлечение поэзией в обществе напрямую связано с отсутствием в нем цинизма. Нет, циники, конечно же, есть и сейчас, но их количество несопоставимо с тем, что будет в 70-х и 80-х. Видимо, люди еще не утратили способность ярко сопереживать услышанному, прочитанному и увиденному.
Но Евтушенко, кажется, не ожидал от меня стихов такого уровня, и по его лицу заметно, что он в легкой растерянности. Снисходительность на лице будущего классика быстро сменилась напряженным вниманием. Скосив глаза, вижу, как он задумчиво трет пальцами острый подбородок, откинувшись в кресле.
Выслушав целую овацию, я уступаю место Евгению. Один из самых популярных советских поэтов показывает класс – читает, как дышит. Его стихи понятны и доступны любому слушателю. Не зря его поэзию называют эстрадной. Хотя любовь Евтушенко к игре словами и звуками доходит до вычурности – этого тоже нельзя не заметить. А его пафосная риторика иногда попахивает откровенной конъюнктурой. Собственно, Евгений и войдет в историю нашей культуры как уникальный поэт, способный отвечать на любые запросы общества. От прославления Ленина и Сталина в 50-х до антисоветского разворота в 80-х и западноевропейского оппортунизма в 90-х. А сейчас, в середине 60-х, он представляет себя трибуном послесталинского периода и верным последователем Маяковского. Сам не замечая того, что пафосная высокопарность в его стихах зачатую соседствует с откровенным прославлением мещанства. И он вступает этим в жесткое противоречие с позицией самого Маяковского, который как раз мещанство люто ненавидел и презирал.
Первое очарование выступлением Евтушенко спадает. Его заразительный бодрый оптимизм больше не цепляет меня. Он слишком красуется на сцене, и вскоре я понимаю, как мало в его стихах искренности и глубины. Передо мной вроде бы и романтик, но при этом разочаровывающе расчетливый и прагматичный. Конечно, на нынешнее восприятие Евтушенко накладывает отпечаток и весь мой жизненный опыт, и мое послезнание. Я не могу отделить для себя того молодого поэта, что вижу сейчас перед собой, от старого прожженного циника, в которого он превратится на закате своей жизни. А поэтому разочарование постепенно копится, и вскоре я уже перестаю жадно вслушиваться в стихи, раздающиеся со сцены. Нет. Это точно не мой кумир.
* * *
Поэтическое отделение концерта заканчивается, и под бурные овации мы с Евтушенко покидаем сцену. Перемещаемся в зрительный зал, где в первом ряду оставлены два места. Пока идет небольшой перерыв и музыканты расставляют свои инструменты, нас окружают зрители. Евтушенко большой мастер в живом общении с публикой – поэт улыбается, сыплет остротами и вообще испускает вокруг себя флер очарования, под который тут же попадают особы женского пола. Женя просто купается в дамском внимании и восхищении, щедро раздает автографы – явно наслаждается всем этим. Я же держусь намного скромнее, как и положено начинающему автору, и, отвечая на вопросы публики, веду себя не в пример сдержаннее. Аудитория вокруг меня собралась по большей части мужская, оттого и сами вопросы серьезные – почти все они относятся к «Городу». Кто был прототипом главных героев, живы ли они, какова их дальнейшая судьба? Еще раз мысленно даю себе слово позаботиться об Асе.
Наше общение с публикой прерывается с продолжением концерта, вернее с его второй, музыкальной, частью. Молодые ребята из джаз-банда играют с огоньком, задорно, много импровизируют, это настоящее живое выступление. Исполняют они известные современные песни, что-то я слышу впервые – в общем, впечатления остаются приятные. Но… не более того. Не цепляет. Мне трудно восхищаться музыкой, которую слышал по радио все свое детство и которая изрядно приелась еще тогда. Восхищаться песнями времен молодости наших мам и пап, над которыми мы снисходительно, а иногда и зло посмеивались в юности. Оказалось, что в моей второй жизни при суперпамяти есть свои большие минусы – я не могу воспринимать сто раз виденное и слышанное как что-то новое и уж тем более новаторское. Невозможно получить первое, даже самое яркое впечатление дважды. Потому что я уже знаю: на смену этой музыке, этим фильмам, этим спектаклям придут более свежие, интересные и более профессионально сделанные. Сейчас же мне остается только вежливо хлопать.
После концерта большая часть публики расходится, а нас с Евтушенко ведут в офицерскую столовую, которая на время превращена в банкетный зал. Отдельные столики сдвинуты буквой «П», как на свадьбе, и накрыты белыми скатертями. В роли двух свадебных генералов, видимо, выступаем мы с Женей. Он-то, наверное, привык к подобному: застолье для артистов после концерта – вполне привычная практика, – а вот мне как-то неловко. Впрочем, первое смущение быстро проходит. Гагарин знакомит нас со своими товарищами, по очереди представляя их. Я, волнуясь, пожимаю руки Титову, Быковскому и Поповичу, на их кителях, как и у Юры, Звезды Героев Советского Союза… Слышать по радио и телевидению прославленные имена первых космонавтов – это одно, а видеть этих людей рядом с собой, говорить с ними – совсем другое. Ощущения непередаваемые!
На данный момент по программе «Восток» в космосе побывали уже шестеро космонавтов, но семейной пары Николаева и Терешковой на концерте не было – у них недавно родился ребенок, и им явно не до развлечений. Зато здесь присутствуют все остальные летчики из Первого отряда – те, которые тоже скоро отправятся в космос, но в рамках новых космических программ – «Восход» и «Союз». Вот они стоят передо мной – герои, имена которых никому пока не известны: в форме – Комаров, Леонов и Беляев, рядом с ними в штатском – Феоктистов и Егоров, один – инженер-конструктор, другой… врач. Полет «Восхода-1» с тремя космонавтами на борту состоится совсем скоро, уже в октябре, «Восхода-2» – в марте, и тогда впервые человек выйдет в открытый космос. Экипажи, видимо, уже сформированы, потому что космонавты держатся вместе.
Рассаживаемся за столом, я оказываюсь между Гагариным и круглолицым, загорелым Леоновым. Последний постоянно улыбается, весело шутит. Все окружающие смеются, шутят в ответ.
Еда на столе вполне обычная, как в любом рядовом ресторане, никаких особых изысков. Тосты произносятся и в нашу честь, и за здоровье принимающей стороны. Но пьют за столом мало, рюмки и фужеры поднимают скорее чисто символически. Не похоже, что спиртное здесь под запретом, просто ребята из отряда космонавтов знают свою норму. Я вообще не пью, помня, что мне потом за руль садиться, а вот Женя, которого привезли на служебной машине, ни в чем себя не ограничивает, и на его поведении это сильно сказывается. Он становится шумным, громко смеется и с жаром рассказывает о своей недавней поездке на Братскую ГЭС. С видимым удовольствием выслушивает похвалы в свой адрес. Комплименты Женя любит. Как и всеобщее внимание. А мне это только на руку.
Мы сидим и тихо разговариваем с Юрой. Он тоже собирается в отпуск и сейчас решает, куда ему с семьей поехать. Да уж… с его известностью со спокойным семейным отдыхом могут возникнуть проблемы. Если только на необитаемом острове ото всех скрыться? Гагарин смеется, говорит, что этот вариант он тоже рассматривал. Неожиданно выясняется, что Юра – большой фанат водных лыж и даже принял участие в организации Всесоюзной федерации этого вида спорта. В следующем году они уже собираются проводить первые официальные соревнования. Уговаривает меня хотя бы раз прокатиться на водных лыжах, чтобы почувствовать, как это здорово. Его увлечение мне понятно – человека отстранили от полетов на самолете, берегут его как национальное достояние, а душа-то по-прежнему требует риска и выплеска адреналина. Не удивительно, что его страсть к катанию на водных лыжах разделяют и многие другие товарищи по отряду космонавтов – эти парни привыкли жить на грани риска.
Рассказываю в ответ о серфинге. Мол, на Западе стало модным кататься на доске на волнах. Попутно выполняя разные пируэты.
– Там, наверное, специальная доска нужна, – вздыхает Гагарин. – У нас такую без чертежей не сделаешь.
– Да и волн таких на Черном море нет, – соглашается Леонов. – Американцам хорошо, вокруг них аж два океана.
– Волны есть. Например, на пляже Джемете, – возражаю я, дочищая тарелку.
– Это где? – удивляется Юра.
– Недалеко от Анапы.
Анапа, небольшой городок на Черном море, постепенно становится главной детской здравницей. А рядом с ним – Джемете, песчаное дно которого дает отличные волны.
– Ну разве что там… – недоверчиво тянет Леонов.
– Не верите? – Меня цепляет скептицизм на лицах космонавтов. – Я через три дня еду на юг. Сделаю доску и встану на волну. В доказательство пришлю вам фотографии.
Ага. Алексей Русин – первый советский серфингист. Так спасем СССР!
Гагарин смеется, Леонов одобрительно хлопает по плечу.
Дальше разговор за столом неизбежно заходит о фантастике и прогнозах на будущее. Оптимизм присутствующих по этой злободневной теме просто зашкаливает. Все свято уверены в том, что полет советских космонавтов на Луну – дело ближайших пяти лет (Челомей уже и ракету Н1 для этого дела готовит), и там мы снова будем первыми. Для меня это странно слышать не от простых обывателей, а от людей, сведущих в космонавтике. Ведь уровень нашей автоматики и электроники слишком слаб. Этот факт тщательно скрывают, однако практически в каждом полете что-то случается и возникает нештатная ситуация – то автоматика откажет, то еще какие-нибудь инженерные огрехи вылезут. Власти при этом беспрерывно подгоняют Королева, требуя от него невозможного, а при такой нервной гонке крупные ошибки неизбежны. Для подготовки первого полета на Марс эти оптимисты отводят лет десять. Представляю их разочарование, если бы они сейчас узнали, что даже и через пятьдесят лет эти полеты так и не будут осуществлены.
– Алексей, а ты что думаешь? – улыбается Леонов, вырывая меня из раздумий.
– Вам виднее. Но мне кажется, что будущее все же за орбитальными станциями. А Луна и Марс – это скорее дело престижа. Потянет ли страна такие громадные затраты на космическую программу?
– Конечно, потянет, даже не сомневайся!
– Может, тогда для начала хотя бы выпустим человека в открытый космос?
Внезапно СЛОВО в моей голове взвывает оглушительным реактивным двигателем. Чувствую, еще чуть-чуть – и опять из носа польется кровь.
Тем временем космонавты переглядываются. Леонов тихо произносит:
– Вообще, это секрет пока. Но в мой полет весной планируется выход.
– В скафандре? – я начинаю понимать, чего хочет СЛОВО.
– Нет, в плавках, – смеется Гагарин.
– Да… – тяну я. – Это будет еще одна победа советской космонавтики. Конечно, если все пойдет штатно.
– А что может пойти нештатно? – напрягается Леонов.
– Ну, я не знаю, можно пофантазировать. – Я отвожу глаза. – Вы же наверняка тросом к кораблю будете пристегнуты? – Дождавшись кивка, продолжаю: – Значит, потеряться в космосе вы не можете.
Космонавты снисходительно улыбаются. Делаю вид, что мучительно размышляю.
– Какое-нибудь нарушение дыхательной смеси? – Даже не дождавшись возражений, сам себя обрываю: – Нет, на Земле все по сто раз проверили. О! Раздуть скафандр в космосе может? Там же внешнего давления нет.
На самом деле в моей реальности все так и случилось. У Леонова раздуло скафандр, и он едва смог попасть обратно в люк. Чуть не случилась трагедия – воздух уже заканчивался. Причем это могла быть трагедия в прямом эфире – Леонов вел трансляцию на Землю с ручной камеры.
Космонавты снова переглядываются. За столом повисает молчание. Подвыпивший Евтушенко вертит головой и не понимает, почему все резко потеряли к нему интерес.
– Вообще и правда такое может случиться, – Леонов трет лоб. – Наш скафандр «Беркут» – мягкий. Жестких вставок почему-то не сделали. Да… может раздуть.
– А люк узкий, – подхватывает Гагарин. – Ну, Русин! Ты даешь…
Все смотрят на меня в удивлении.
– Спасибо, Леша. – Леонов сильно жмет мне руку. – С меня причитается!