Глава 9
Кишит певцов столпотворение,цедя из кассы благодать;когда продажно вдохновение,то сложно рукопись продать.
Чего бы попросить? Может, чтобы взяли с собой в полет «Город»? А что? Первая книга в космосе – лучше рекламу на Западе не придумаешь. Но вот только вес того, что берут с собой космонавты в полет, сейчас строго ограничен, там на счету буквально каждый грамм.
– Русин, а откуда у тебя такие познания о скафандрах? – подает голос Евтушенко.
– Фантастику нужно читать, Жень! Сейчас вся молодежь космосом увлечена. В нашем литературном клубе мы даже конкурс объявили на лучший фантастический рассказ.
– Да?.. А что за клуб?
Приходится рассказать о «Метеорите». Тема вызывает неподдельный интерес. Но Евтушенко слушает мой рассказ со снисходительной улыбкой, видимо, сталкивался уже с любительскими кружками поэзии и знает им цену.
– Ну, и есть уже результаты?
– Конечно, есть! Меня печатают понемногу, «Город» вот вышел в «Новом мире» и в «Советском писателе». Сейчас готовлю сборник поэзии. А двое наших ребят написали отличные пьесы, несколько областных театров уже готовятся к их постановке. Осенью, думаю, дойдет дело и до столичных театров, сейчас-то многие труппы на гастролях. И все это, заметь, только за два месяца с момента основания нашего клуба!
– Серьезная заявка. Пригласишь в свой клуб?
– Я всех вас к нам приглашаю! – повышаю голос, привлекая внимание присутствующих. – Приходите на наши встречи, мы всегда рады гостям. Тем более что осенью уже будут какие-то первые результаты конкурса фантастики, и мы устроим по ним чтения.
– Леш, я точно приеду! – смеется Леонов. – Вдруг у вас в клубе еще какие-нибудь отличные идеи появятся. Молодые пытливые умы еще и не на такое способны!
А что? Это мысль… Можно попробовать написать фантастический рассказ, в котором обрисовать реальную аварийную ситуацию, произошедшую в ближайшем будущем. Ото всех технических ошибок мне космонавтов, конечно, не уберечь, но вдруг случится чудо и удастся спасти Володю Комарова? Описать посадку космического корабля с невыпущенным парашютом. До трагедии еще три года, есть время обдумать ситуацию.
– И не забудь про свое обещание сделать доску для серфинга! – грозит мне пальцем Гагарин. – Я от тебя не отстану, пока не увижу ее собственными глазами.
Вот же фанат водного спорта!
– Ну, Леша у нас просто мастер на все руки, – в голосе Евтушенко ехидства хоть отбавляй. – Слушайте, я сочинил на него короткую эпиграмму:
Зло! Но смешно. Космонавты улыбаются, переглядываются. Чем ответит Русин? Легкий прокол, и я читаю слегка переделанное четверостишие Губермана…
Зал взрывается хохотом. Пока Евтушенко хватает ртом воздух, я добиваю его немного измененным стихотворением Гафта:
Мне аплодируют, кто-то даже записывает стихи. Ответ не заставляет себя ждать, Евтушенко тоже остер на язык и скор на расправу:
Теперь искренне хлопают Евтушенко. Кто-то даже шутит про новую поэтическую схватку а-ля Маяковский и Есенин.
Что ж ты не уймешься-то, Женя! Перебрал – веди себя прилично. Снова переделываю Гафта. Получай:
Леонов и Гагарин просто заливаются смехом, поглядывая на пыхтящего Евтушенко. Пиджак у него и правда хорош – импортный, модный. Наверняка из-за границы привезенный. Евгений краснеет, но наконец находится с ответом. Кстати, он тоже слегка переделал чужие строки. Или я уже создал параллельную реальность, где все не так, как было?
Подумаешь, удивил! Да у меня в голове вся антология советской поэзии, я могу хоть до утра с тобой пререкаться и соревноваться в остроумии:
Нам опять аплодируют, Гагарин примиряюще поднимает руки:
– Предлагаю боевую ничью! Жень, признайся: молодой поэт Русин оказался достойным противником.
– Ну…
Евтушенко вымученно улыбается, колеблется. Явно не хочет так быстро сдаваться, и тогда я первым протягиваю ему руку:
– Мир?
– Ладно, сегодня была ничья, признаю. Но думаю, это не последняя наша встреча.
* * *
Все переходят к обсуждению последних фильмов, кто-то закуривает. Официантки накрывают стол под чаепитие. Кажется, настал удобный момент для моего дебюта в качестве барда, и я тихо выскальзываю из зала, чтобы сходить за гитарой к машине. Меня опять охватывает легкий мандраж. Вроде бы выбранную песню в прошлой жизни сам сто раз пел и на гитаре исполнял, аккорды там не сложные, слова наизусть помню – их вся страна помнит, – а вот все равно волнуюсь. Понравится ли?
За то время, пока меня не было, на столах расставили горки с пирожными, вазы с фруктами и конфетами, сейчас разливают душистый чай по чашкам. Улыбчивая официантка заботливо пододвигает поближе к Гагарину тарелку с несколькими видами зефира. Он благодарит ее и чуть смущенно признается мне:
– Из-за всех этих банкетов и застолий поправился я здорово за последнее время. Вечно неудобно отказываться и людей обижать. Теперь приходится ограничивать себя, чтобы восстанавливать прежнюю форму. Врачи на диету посадили, из сладкого только зефир и пастилу можно. О конфетах и тортах теперь надолго придется забыть.
Ну да… при его-то небольшом росте лишняя полнота на Гагарине вполне заметна. Да еще, наверное, и снижение физических нагрузок сказывается с этими бесконечными представительскими поездками по стране и миру. И попробуй-ка откажись от застолий и фуршетов – куда бы он ни приехал, везде торопятся поляну накрыть и произнести тост за здоровье первого космонавта Земли и просто приятного, обаятельного человека.
– Русин, ты у нас, оказывается, еще и на гитаре играешь?! – опять доносится до меня насмешливый голос Евтушенко, увидевшего вдруг мою гитару, прислоненную к ножке стула. – Какая многогранная личность…
Нет, ну когда он уймется?! Я лишь беззлобно улыбаюсь в ответ. Скалься, скалься, Женя… Посмотрим, что ты минут через десять скажешь. Лично я за всю прошлую жизнь не встречал ни одного человека, кому бы не нравилась песня, выбранная мною для сегодняшнего «дебюта». Это песня на все времена, Женя, и сейчас я заставлю тебя прикусить твой острый язык:
– Друзья… – смущенно откашливаюсь я. – Сегодня я хочу вынести на ваш суд свою новую песню. Ее еще никто не слышал. Прошу вас снисходительно отнестись к моей игре на гитаре, я не брал ее в руки с армии и лишь недавно решил снова попробовать. Уж больно эти стихи просились на музыку, да и Пахмутова сказала, что грех талант закапывать в землю. Не знаю, не знаю… Вот, решил попробовать.
Раздаются подбадривающие выкрики:
– Давай, не стесняйся!
– Пой!
– Посвящаю эту песню всем фронтовикам – оставшимся в живых и не вернувшимся с войны…
Отодвигаюсь от стола вместе со стулом, давая себе оперативный простор, подхватываю гитару, перебираю струны, настраиваясь на серьезный лад. Зал замирает в ожидании. Даже Евтушенко перестает улыбаться, словно чувствует остроту момента. Раздаются первые аккорды, и по залу разносится мой негромкий голос:
Первые строки Булата Окуджавы я пою тихо, немного задумчиво, с небольшими паузами. И так же, как у Нины Ургант в фильме «Белорусский вокзал», мой голос постепенно крепнет и набирает силу с каждой новой строкой:
Но затем я чуть убираю градус патетики, пою более душевно. У актрисы «Белорусского вокзала» песня под конец быстро набирает мощь – это уже практически военный марш. Но мне сейчас марш не нужен, оставим его до лучших времен и… до встречи с Пахмутовой. Я же пою песню без надрыва, как пел ее сам Окуджава. В памяти всплывает, что двое из этих космонавтов воевали, и я нахожу глазами в зале Константина Феоктистова и Павла Беляева. И я обращаюсь прямо к ним:
Смущенно отвожу глаза, видя, как нервно дернул щекой Феоктистов, как плотно сжал рот. Да… в той войне он был разведчиком, чудом выжил. Снова добавляю в голос задумчивой душевности и снова смотрю ему прямо в глаза, заставляя и всех остальных в зале обернуться к двум фронтовикам:
Торжественным аккордом звучат завершающие строки:
Несколько секунд в зале стоит оглушающая тишина. Как будто все вдруг здесь перестали дышать. Потом от двери доносится чей-то сдавленный женский всхлип – и он, словно спусковой крючок, взрывает застывшую в зале тишину. Все взволнованно вскакивают с мест, хлопают, что-то кричат мне, обнимают, сдавливая в крепких мужских объятьях… А я растерянно нахожу взглядом пожилую официантку, плачущую на пороге банкетного зала. Она улыбается мне сквозь слезы, вытирает глаза передником и тихо исчезает в сумраке коридора. Нужны ли еще какие-то слова признания после этого…
Очнулся от того, что меня трясет за плечо взволнованный Евтушенко:
– Леша, какого черта ты скрывал от всех такие таланты, тебе выступать нужно на большой сцене! Осенью у нас возобновятся поэтические вечера в Политехе, ты должен, слышишь, обязательно должен там выступить – народ просто обалдеет, когда услышит эту песню! Согласен?!
Евтушенко оттесняют прочь, я лишь успеваю заторможенно кивнуть ему. Да я сейчас на все согласен, о чем меня ни спроси. Эта песня словно вычерпала из меня все силы до дна, я столько души в нее вложил, что совершенно опустошен. Украдкой смотрю на часы – пора закругляться, мне еще сегодня ночью на вокзал, Вику встречать. Какая только злая зараза придумала такое позднее прибытие поездов?!
Скомканно прощаюсь, объясняю ситуацию с любимой девушкой, клятвенно заверяю всех, что осенью обязательно еще приеду сюда. Напоминаю, что рад буду увидеть космонавтов на заседании нашего клуба «Метеорит».
– А меня?! – возмущается пробившийся опять через толпу Евтушенко.
– Тебя в первую очередь, Жень! Без тебя никак.
– Ловлю на слове. Надо проверить – вдруг у вас там полный клуб таких самородков?!
Обмениваемся телефонами, на прощание крепко жмем друг другу руки. Юра, который до этого о чем-то напряженно разговаривал с каким-то генералом, вызывается проводить меня до машины. Свежий ночной воздух врывается в легкие и остужает мою бедную голову, быстро приводит растрепанные мысли, нервы и чувства в относительный порядок. Только сейчас я замечаю, что Гагарин чем-то расстроен:
– Что-то случилось?
– Не обращай внимания… Все было ожидаемо и предсказуемо. – На мой недоуменный взгляд нехотя поясняет: – Сейчас узнал, что мой очередной рапорт с просьбой о допуске к полетам снова завернули.
– А… может, это и правильно, ты же теперь космонавт?
– Да как ты не понимаешь, Алексей?! – горячится Юра. – Я летчик! Небо – моя жизнь, я с детства мечтал летать! «Восток» допускает ручное управление, но в основном там работает автоматика. И в каждом новом космическом корабле ее становится все больше и больше. Вот увидишь, придет время – и военных летчиков там запросто заменят бортинженеры. Наши летные навыки будут никому не нужны!
– Ну, это ты преувеличиваешь! Такие времена настанут еще очень не скоро.
Гагарин расстроенно машет рукой:
– Может, и не скоро. Но обязательно настанут. И летчиком я себя чувствую только в небе на своем самолете, когда всем телом ощущаешь рев турбин, когда перегрузка вдавливает тебя в кресло на крутом вираже… Да, она намного меньше, чем при входе в атмосферу, но, как вспомню петлю Нестерова, «бочку», «горку», душу мою просто черная тоска захлестывает. Бывало, после посадки комбинезон снимешь – его можно хоть выжимать от пота. Вот это жизнь! Настоящая жизнь. А они мне запретили летать, небо теперь только по ночам снится.
– Сочувствую…
А что я еще могу ему сказать? Что они абсолютно правы? Но смерть все равно найдет его в небе, как ни беги от нее. И не уберечь его от этой участи. Наверное, такая героическая смерть – самая желанная для настоящего летчика – умереть не от дряхлой старости в постели, а на пике своей славы и на боевом посту, в кабине самолета. Смогу ли я что-то изменить в его судьбе? Не знаю. Но обязательно постараюсь. А вот сказал бы Юра мне спасибо за такое вмешательство – большой вопрос…
* * *
Какой садист придумал ночные поезда? Неизвестно. Но я бы хотел взглянуть в глаза этому негодяю. Таких, как я, уставших и заспанных встречающих на перроне Курского вокзала было человек с полста. И все ждали поезд Минеральные Воды – Москва. Мужики курили, дамы зевали, прикрывая рты ладонями, и тихонько переговаривались. Периодически нас оглушал визгливый женский голос из динамика, объявлявший прибытие или отправление того или иного состава. И как только живут окрестные жители? Это же, хочешь или нет, все расписание вокзала изучишь.
Наконец показался и наш поезд – пожилой тепловоз старых серий. Кряхтя и гремя сцепками, он подошел к перрону.
Первой из вагона выглянула Вика. Взвизгнула от радости и, проскочив мимо проводницы, которая даже не успела протереть поручни, бросилась мне на шею. От родного запаха мигом закружилась голова и заполошно застучало сердце. Вика была одета в цветной сарафан и легкую кофточку. На голове – синий платок, который тут же сполз и был сдернут прочь. Под ним обнаружился обычный хвостик, стянутый резинкой.
– Пойдем, поможешь с вещами.
Мы пропустили выходящих из вагона замученных пассажиров, поднялись в тамбур. В Викином купе оказалось несколько сумок, чемодан и пара баулов. Увидев мой изумленный взгляд, подруга затараторила, пытаясь меня успокоить:
– Мама передала консервированные помидоры, огурцы, сало в банке. Дед целый мешок яблок насушил. Представляешь, в округе у яблонь ветки ломятся – такой урожай. Привезла сушеных грибов немного, вяленых лещей. Бабушка яблочного варенья наварила, пастилы насушили. И я еще собрала слив, но совсем чуть-чуть, ведь они только начали созревать.
– Короче, голод нам не грозит! – резюмировал я, подхватывая одной рукой Викин чемодан и большую сумку, а другой оба баула.
– Не грозит!
Отказавшись от услуг грузчиков, я хоть и с трудом, но все-таки дотащил домашние воронежские гостинцы до «Волги». Поставил все это богатство в обширный багажник и с облегчением выдохнул.
– Ой, а я думала, машина – это временно. – Вика разглядывала велюровый салон, потом потрогала руль в черной оплетке. Мы нечаянно соприкоснулись руками, и на лице девушки появился румянец, глаза заблестели. У меня тоже по телу прокатилось возбуждение. Свернув с дороги, я врубил заднюю передачу, заехал в темный, неосвещенный переулок. Лишь вдалеке светили фонари вокзала и подсветка огромного лозунга на крыше многоэтажного дома: «Сделаем Москву образцовым коммунистическим городом!»
Впрочем, коммунистическая судьба столицы меня совсем не волновала. Рука сама легла на колено Вики и поехала вверх, собирая ладонью юбку сарафана.
– Ой, что ты делаешь, Леша?!
Поздно, милая… Я уже впился жадным поцелуем в девичью шею.
– Нельзя тут! Люди же кругом…
– Вик, ну какие люди?! Ночь на дворе.
В переулке и правда ни души. Как, впрочем, и на площади трех вокзалов.
Моя рука добралась уже до трусиков Вики, язык коснулся мочки уха. Это явно подействовало на девушку. Она часто задышала и сделала последнюю безуспешную попытку вырваться:
– Леша, стыдно же! Увидят!
– Не увидят, темно! – Я уже стягивал одной рукой трусики, мысленно благодарю создателей 21-й «Волги» за диван – не надо опускать сиденье. Руки Вики тем временем нетерпеливо расстегивали пряжку ремня на моих брюках, а я уже шарил ладонью под бюстгальтером – Вика… как же я соскучился!..
Безо всяких предварительных ласк я неуклюже протиснулся сверху на пассажирское сиденье и вошел в девушку. Та застонала, обхватывая мои бедра ногами и вдавливая меня в себя, вцепившись тонкими пальцами в ягодицы. Тоже соскучилась, зайка!
Не прошло и нескольких минут, как мы дружно кончили. Громко и чуть не разбив ногой боковое стекло «Волги». Гитара тоже едва не пострадала от нашей бурной страсти – хорошо, что она успела завалиться за водительское сиденье. Вот что разлука с людьми творит!
* * *
Сплю… Мне снится удивительно приятный сон – женская рука нежно гладит меня по плечу, потом по груди, затем шаловливые пальчики начинают осторожно спускаться вниз. Какой же прекрасный сон!..
– Леша… Ле-шень-ка, вставай!
Я сонно мычу что-то нечленораздельное и пытаюсь отмахнуться от попытки вырвать меня из объятий Морфея.
– Леш, ну просыпайся уже! Ты же сам просил тебя разбудить в девять.
Мягкие женские губы начинают выцеловывать дорожку на моей шее, спускаясь от мочки уха до ключицы. Я?.. Просил разбудить и прервать этот чудный сон?! Нет, не мог я такого сделать… Или мог?.. Вика! Вика же вернулась в Москву. Вспоминаю, чем закончилась наша ночная встреча на вокзале, и невольно начинаю улыбаться сквозь сон.
– Лешка, хватит улыбаться! Вставай, а то Лева убежит в гараж и ты не успеешь с ним поговорить.
– Ам-м! – щелкаю я зубами возле маленького розового ушка и одним рывком подминаю под себя податливое женское тело. – Попалась?!
Вика придушенно пищит и пытается выбраться. Ну уж нет! Хочется затискать ее и отыграться за все те дни, что она провела вдали от меня. Но тут мне коварно суют под нос гудящую телефонную трубку.
– Сначала позвони Леве, потом все остальное!
– А что именно «остальное»?
– Все. Звони уже!
Сон слетает, глаза окончательно открываются. Вздохнув, кручу диск телефона, набирая домашний номер Коганов. К телефону подходит Давид, а вскоре и Лева. Воскресным утром у Коганов традиционный семейный завтрак. Плавно переходящий в не менее традиционный семейный обед. Это единственный день недели, когда в семье безраздельно царствует Мира Изольдовна и железной рукой устанавливает свой распорядок дня. Надеюсь, парню удастся вырваться из дома.
– Лев, привет! Как дела наши скорбные?
– Фигово… Еще дня три провозимся с машиной, не меньше. Одна радость – практика вчера закончилась.
– Ладно, что ж теперь делать. Машина – это святое, – печально вздыхаю я, представляя, как Мезенцев меня просто банально вышлет из Москвы. – Дозвонись до Кузнеца и приезжайте с девчонками к нам на Таганку, часам к двенадцати. Обсудим нашу поездку, решим, что нужно купить, а что можно взять напрокат.
Поговорив с другом еще пару минут, кладу трубку и требовательно смотрю на Вику:
– Где мое обещанное «все»?
– Не знаю, о чем ты говоришь!
– Ах, не знаешь… сейчас я тебе напомню!
Наша веселая возня закономерно заканчивается сумасшедшим утренним сексом. Надеюсь, соседи уже не спят и их не разбудили наши стоны и громкие крики. Добравшись до финиша, проваливаюсь в блаженное ничто, а по телу продолжают гулять отголоски сильного оргазма. Наверное, только в двадцать лет можно заниматься сексом с таким безудержным энтузиазмом, что мозги отказывают напрочь, а сердце выпрыгивает из груди от немыслимого напряжения. И сбившееся дыхание застревает в горле комом при виде любимой девушки, разметавшейся под тобой на смятых простынях. Да, с годами придут и «мастерство», и богатый опыт, только вот подобное сумасшествие, увы, неизбежно проходит. Мне ли этого не знать?..
* * *
К приезду друзей мы успеваем принять душ и перекусить. За завтраком обмениваемся с Викой последними новостями и строим планы на ближайшие дни. Нет худа без добра. Наш отъезд слегка затягивается, зато есть время все тщательнее обдумать и лучше подготовиться. У Вики извечная женская проблема – ей не в чем ехать. Барахольщицей ее не назовешь, и проблема, на мой взгляд, немного надуманная. Но… надо так надо. Выводы из недавнего похода в «Пекин» девушка сделала правильные, и ее мысль о том, что на юге она должна выглядеть не хуже Юли, я полностью одобряю. А значит, нам нужно ехать в ГУМ к фарцовщикам – времени на другие магазины у нас нет.
Пока моя умница усердно составляет списки хозяйственных мелочей, необходимых для нашего комфортного отдыха на юге, я размышляю над тем, как бы мне исхитриться и за оставшиеся дни сделать доску для серфинга. Нет, ну зачем я хвастал и обещал космонавтам встать на доску?! Понты – наше все?
Хотя не сказать, что мои похвальбушки были совсем уж на пустом месте. В молодости у меня был друг в университете – яростный фанат серфинга, поэтому проблемы, с которыми мне придется столкнуться, я себе заранее хорошо представляю. Первая проблема – материалы для доски купить нельзя, только если достать по знакомству или великому блату. Вторая – сделать доску из добытых материалов можно тоже только по знакомству и с большим элементом удачи. Мастерских нет, а те, что есть, за такое не возьмутся. И третья проблема – время. Пока все это достанешь и организуешь – осень наступит.
Мой друг, изучив кучу технической литературы, проштудировав приложения к журналу «Юный техник» и более взрослый «Моделист-конструктор», свою первую доску сделал из обычного пенопласта, советской фанеры и более редкого стекловолокна. Ну, так это было уже в самом конце 70-х. А вот есть ли сейчас в Союзе такие материалы? Делаю легкий прокол… узнаю, что да, уже есть. И пенопласт в нашей стране выпускают, и даже дефицитное стекловолокно – завод в Бердянске запущен аж в 1958 году. Ладно, с этим порядок – осталось найти, где их достать.
С чертежами тоже проблем нет: в моей памяти, после изучения прочитанного мною разного мусора в Интернете, я их, разумеется, нашел. Волны на Черном море небольшие, поэтому доска прежде всего должна быть широкой и длинной. Я выбрал чертежи «мини-малибу». Именно эта доска является самой устойчивой и поэтому хорошо подходит новичкам, помогая удержать равновесие и почувствовать волну. Учитывая, что покататься на доске наверняка захотят не только Дима с Левой, но и девчонки, именно такая доска нам и нужна. Осталось лишь перенести чертежи на кальку.
А вот что с самим изготовлением доски? Помнится, товарищ мой с этим особенно намучился. Ох и набегался он по московским заводам в поисках мастеров и специальных станков, на которых смогли бы выточить, отфуговать и отполировать нужную заготовку! И никакие знакомства не помогали. Мастера морщили лоб, разглядывая его чертежи, с подозрением выслушивали объяснения молодого чудика и вежливо отказывались. Или же заламывали несусветные сроки и условия. В итоге помог товарищу не кто иной, как мой родной отец. Именно на ЗИЛе нашлись тогда и нужный мастер, и нужный станок. Так что куда мне обратиться, я в принципе уже знаю. Осталось понять, что там будет со сроками. Вот прямо в понедельник с утра, не откладывая, этим и займусь.
– …Лешка, ты о чем так задумался, что не слышишь, как нам в дверь звонят? Иди, открывай ребятам!
– Ох, прости, солнышко, замечтался…
– Уже мысленно на югах жаришься?!
Улыбаюсь насмешнице и бегу открывать дверь. Друзья вваливаются в квартиру, и у нас сразу же становится шумно и весело. Все разговаривают одновременно, по очереди обнимаются с Викой, Кузнец деловито достает из сумки пару бутылок вина – отметить окончание летней практики. До сентября все мы теперь свободны, как птицы. Девчонки моют фрукты, привезенные Викой, выставляют на стол фужеры. Левка виновато докладывает нам о проблемах с «Победой» – мастер, рекомендованный дядей Изей, подошел к делу очень серьезно, отсюда и задержка. Мы дружно успокаиваем его. Три-четыре дня – это для нас уже не принципиально, зато с машиной неожиданных неприятностей на юге не будет. Так что первый тост поднимаем за окончание практики, второй – за успех нашего мероприятия.
Неизбежно возвращаемся к выбору места отдыха, с которым мы так и не определились. Вике и Лене все равно – они вообще первый раз едут на юг. Парням тоже по барабану, лишь бы место уединенное, чтобы вдоволь поплавать с маской и порыбачить. Но Юля в своем репертуаре:
– Что значит все равно?! А мне вот совсем не все равно! Я считаю, что пляж должен быть обязательно песчаным. И город не так далеко, чтобы ресторан был. И место нужно выбрать красивое, чтобы потом было что вспомнить. А еще…
– Юль, остановись уже! – Вот святого из себя выведет, ей-богу! – Значит, так. Как руководитель экспедиции принимаю ответственное решение: путь держим в Крым, на мыс Тарханкут. Песок будет, хорошая рыбалка будет, красивые пейзажи тоже обещаю. С городом и рестораном перебьешься, милая, – мы едем отдыхать дикарями, а не на курорт. Но рядом будет поселок Оленевка, где можно покупать еду.
Девушка недовольно поджимает губы. Явно затаила обиду – но мое решение публично не оспаривает.
– А сейчас предлагаю заняться делом. Девушки составляют список необходимых в хозяйстве вещей, мы с парнями берем на себя палатки, спортинвентарь и рыболовные снасти. Прошу не забывать, что багажники у машин не резиновые, поэтому вещей стараемся набирать по минимуму. Кузнец, можно тебя на пару слов?
Мы выходим на кухню, я ставлю греться чайник.
– Дим, может, пока не поздно, отцепим этот вагон от нашего состава?
– Ты про Юлю? – хмурится друг.
– Про нее. Она же явно не успокоится. Устроит нам всем ад на колесах.
– Давай так. Я с ней поговорю. Проведу воспитательную, так сказать, беседу.
Я киваю в сомнении. Как бы не вышло наоборот – воспитательную беседу устроят самому Димону.
* * *
Нет, ну зачем я хвастал и обещал космонавтам встать на доску?!
В страшном цейтноте пришлось всю первую половину дня понедельника мотаться по московским заводам, искать токарный станок, на котором могли бы выточить нужную заготовку. Директора после предъявления «индульгенции» таращили глаза и были сама любезность. Но дело не двигалось.
Чертежи, после просмотра в памяти прочитанных в молодости журналов «Техника – молодежи», я, разумеется, нашел. Перенес на кальку. Дальше мастера, вызванные директорами, морщили лоб, заламывали несусветные сроки. Минимум неделя. А лучше – две.
В итоге поехал к отцу на ЗИЛ. На проходной меня уже знали, даже не пришлось махать бумагой за подписью Хрущева.
– Денис Андреевич, вопрос жизни и смерти!
Отца я нашел в административном здании. У него появился собственный кабинет, секретарша…
– Русин! Алексей! – Загорелый отец вышел из-за стола, пожал руку, даже приобнял. – Спасибо!
– За что? – Я приземлился на единственный свободный стул у рабочего стола.
– После того митинга… – папа поправил модный синий галстук, – меня пригласил к себе председатель исполкома Москвы Промыслов… Короче, я теперь первый заместитель директора ЗИЛа. Номенклатура горкома!
– Поздравляю! – Я достал из портфеля единственный экземпляр «Города», который мне вручил Федин, протянул отцу. – Скромный подарок от писательской общественности.
– Ого! Спасибо. Много слышал, но еще не читал. Подписывай!
Пока я ставил дарственную надпись, отец поинтересовался, в чем, собственно, вопрос жизни и смерти.
– Токарный станок у нас есть. Хороший мастер тоже. – Отец изучил кальку с чертежами. – Особой проблемы не вижу. На станке мастер все выточит. Сколько слоев фанеры нужно? Три? Сделаем. К переду поглубже проточим, и получится загнутый край. Слушай, а зачем все это нужно?
– Новый вид спорта. Катание на волне. Называется серфинг.
Отец почесал затылок. Посмотрел на меня, потом на чертеж. Обратно на меня.
– Слушай, Алексей, это же американское развлечение! Я читал где-то…
– И что?
– Извини, нужно разрешение горкома!
Я мысленно выругался. Вот так у нас все в стране – на любой чих получи добро начальства.
Достаю индульгенцию. Лицо отца мертвеет:
– Это?!
– Ага, подпись Хрущева. Дело государственной важности. Отдел пропаганды ЦК в курсе, – тут я уже приукрашиваю.
– Завтра приезжай. Ночью будем работать! – Отец откладывает чертежи, разглядывает мой автограф на книжке. – Какая странная подпись…
Я мысленно даю себе подзатыльник. На автомате черкнул свою старую подпись. В которой угадывается наша фамилия. Вот так и прокалываются «темпоральные разведчики».
– Денис Андреевич, мое предложение насчет интервью по-прежнему в силе, – я быстро меняю предмет разговора. – Вернусь из отпуска и вам позвоню. Добро?
– Добро! Звони.