Глава 5
Все споры вспыхнули опятьи вновь текут, кипя напрасно:умом Россию не понять,а чем понять – опять неясно.
7 декабря 1964 г., понедельник
Журфак МГУ, Москва
В понедельник начинаются тяжелые будни. Сегодня в течение дня мне нужно успеть побывать в нескольких местах и отменить все эти дела никак нельзя, иначе я совсем выбьюсь из жесткого предсвадебного графика. И утро, конечно, начинается с посещения альма-матер, университет – это святое. Неумолимо приближается сессия, и пора уже озаботиться сдачей зачетов. Да и совесть вообще-то нужно иметь, сам же обещал Заславскому появиться на лекциях. Так что Вика сегодня снова поехала на учебу своим ходом на метро, а я отправился в универ пораньше, чтобы перед лекциями еще успеть зайти к декану.
Заславский уже на рабочем месте, секретарь без проволочек запускает меня в его кабинет.
– О, Русин?! – изображает декан веселое изумление. – Никак вспомнил, что пока еще у нас на журфаке учишься?
– Да ладно вам, Ян Николаевич! – смущенно улыбаюсь я. – Обещал же вам походить на лекции.
– Это хорошо, что держишь свое обещание. Стыдно будет, если зимнюю сессию завалишь.
– Не завалю. Я сейчас усиленно займусь учебой и с конца недели начну сдавать первые зачеты.
– Так ты по делу или просто показаться на глаза начальству? – продолжает декан надо мной подтрунивать.
– По делу, и по очень важному.
Я протягиваю Заславскому приглашение на свадьбу. Тот вчитывается в текст, приподнимает бровь.
– Так вроде ваша свадьба здесь, в нашем ДК будет?
– Это, так сказать, уже вторая серия. А первая – в Грибоедовском. Вы же понимаете, что не все гости смогут в наш ДК прийти. Если кто-то из них захочет продолжить банкет – милости просим и сюда. Вас с Михаилом Васильевичем мы рады будем видеть и там, и здесь. Передадите для него приглашение?
– Передам. Его сегодня не будет, так что оставляй мне.
Заславский задумчиво трет подбородок.
– Слушай, Алексей… Я здесь такую интересную новость услышал… Говорят, в ЦК создается какая-то группа журналистов, которая на постоянной основе будет сопровождать Гагарина во время официальных визитов. Ты случайно не в курсе?
– В курсе, – вздыхаю я, – меня тоже в нее включили. Как сотрудника «Известий» и представителя молодежной прессы.
– А кто, кроме тебя, еще в нее входит? – загораются любопытством глаза Яна Николаевича.
– Пока не знаю, – развожу руками. – В эту среду у нас только первое собрание в Кремле.
– Хорошая идея. Интересно, в чью светлую голову она пришла?
– Аджубей сказал, что это инициатива самого Юрия Алексеевича. А там кто знает?
– Ну да… ну да… Теперь бы только чиновники все не испортили…
Мы оба понятливо усмехаемся и молчим какое-то время, потом я спрашиваю:
– А как у нас на факультете дела? Что плохого случилось, что хорошего?
– Из плохого – у Виктора Ерохина мать умерла. Вот заявление в деканат принес, просит перевести его на заочное отделение. – Декан показывает мне листок. – Пишет, что он теперь единственный кормилец в семье.
– Ян Николаевич, а придержите, пожалуйста, его заявление, не давайте ему пока хода, – прошу я. – Давайте сначала попробуем решить это по-другому. Виктор довольно неплохо пишет – по крайней мере, в нашем клубе он в числе лучших. Мы хотели ему предложить поработать в журнале, а на заочку он всегда успеет перевестись.
Заславский смотрит на меня с благодарностью:
– Прекрасно! А у нас есть возможность предложить ему полставки в университетской библиотеке. Там пожилым женщинам тяжеловато по вечерам книги разносить, а для молодого парня работа будет в самый раз. Конечно, на эти деньги не проживешь, но, если он стипендию не потеряет да еще и статьями у вас подрабатывать будет, это уже вполне нормальные деньги получатся…
Я киваю. Да, это выход. Для будущего журналиста библиотека – дом родной, а уж какие там сердобольные женщины работают – они точно над ним опеку возьмут! Если Ерохин сам не оплошает, то до диплома полтора года точно протянет.
– Есть у нас и хорошие новости! – улыбается декан. – С сегодняшнего дня Ираида Сергеевна Краськова больше у нас не работает.
– Да ладно?! Неужели удалось ее без шума на пенсию выпроводить?
– Удалось, как видишь. Не знаю, конечно, ее дальнейших планов, но очень надеюсь, что неприятностей больше не будет. Не в ее интересах поднимать скандал. Последствия мы ей с Михаилом Васильевичем обрисовали.
Заславский смотрит на часы, висящие на стене.
– Все. Беги, скоро уже лекция начнется. За приглашение спасибо, обязательно будем с Солодковым. Не так часто у нас комсомольские свадьбы с таким размахом проводят.
– У меня еще одна просьба есть… – мнусь я. – Не могли бы вы на мой новый сценарий глянуть? Завтра мне его Фурцевой показывать, что-то страшновато.
– И когда только все успеваешь… – удивленно качает головой декан. – Давай уже. Вечером почитаю, завтра утром заберешь.
Довольный, я вручаю ему папку с экземпляром «Адъютанта» и прощаюсь до завтра. После занятий нужно будет еще отвезти такой же экземпляр Федину, чтобы не выглядело так, словно я в обход него действую. Может, оба мэтра какие ценные замечания сделают по этому сценарию. Может, я чего-то не вижу, а оно прямо на поверхности лежит.
В аудиторию захожу одним из последних. Парни машут мне с задних рядов, девчонки тоже рядом с ними. Ольга сидит на ряд ниже – вроде и не в стороне от них, но…
– Всем доброе утро! – громко приветствую я своих сокурсников и под их радостные возгласы пробираюсь на галерку.
Пожимаю протянутые со всех сторон руки, здороваюсь с друзьями и… плюхаюсь рядом с Ольгой, вызвав этим легкое удивление парней. Тем временем на кафедру уже заходит преподаватель, лекция начинается. Но дела не терпят, придется кое-что решать прямо во время занятий.
– Что у нас с Ерохиным, товарищ староста? – склоняюсь я к Ольге.
Девушка упрямо сжимает губы, показывает мне глазами на препода. Я слегка толкаю ее ногой в ногу. Пылесос мило краснеет, шепчет:
– Деньги мы собрали, сегодня на большой перемене вручим ему.
Я недовольно морщусь, ну что это за казенщина!
– Оль, не стоит из этого шоу устраивать. Ребята же не для галочки старались, а от чистого сердца. Такие дела тихо делаются – отозвала его в сторону да вручила незаметно. Или ты хочешь, чтобы он начал всех нас публично благодарить и речи произносить?
– Нет, ты что!
– Вот. Поэтому тихо, без показухи. Я сейчас у Заславского был – Ерохин хочет на заочное переводиться.
– Ну… это нормально, ему же младшего брата поднимать.
– Ни фига это не нормально, Оль. Нормально, это когда сокурсники не только деньгами помогают, но и дружеское плечо подставляют в трудную минуту.
– Но что мы можем?!
– Шефство над ним взять. Хотя бы на первые пару месяцев, пока они с братом не привыкнут к новой жизни. Понимаешь? Им сейчас человеческое участие и помощь друзей гораздо важнее денег.
– Правильно! – подает сверху голос Димон. – А то выглядит так, словно от него деньгами откупаются. Мы вон от клуба тоже денег ему собрали, но Витьке-то сейчас важнее постоянную работу найти.
Рядом одобрительно гудят. Оказывается, мои друзья, да и те, кто просто сидит рядом на скамье, внимательно прислушиваются к нашему разговору. Это хорошо.
Преподаватель раздраженно стучит указкой по столу, я тихонько поворачиваюсь к Кузнецу, благодарно киваю другу. И сразу снова перевожу взгляд на Ольгу. Эх… выгонят сейчас с лекции…
– Действуем так. Деньги, конечно, отдаем сразу, они им сейчас очень нужны. И кого-то из девчонок нужно временно отрядить им в помощь по хозяйству. Посмотреть, как они там вдвоем вообще с бытом справляются – с уборкой, стиркой, готовкой и прочими делами.
Ольга открывает тетрадь на последней странице и начинает старательно записывать все по пунктам. Вот за что ценю ее – все у нашей старосты строго по делу, никаких девичьих охов и ахов.
– А для тебя, Оль, персональное задание – нужно съездить в школу к младшему Ерохину и проследить, чтобы они сразу выделили ему бесплатное питание. Виктор сам вряд ли додумается, а потом, когда начнет работать, ему вообще не до этого будет. Теперь насчет его работы. Деканат готов взять Ерохина на полставки в библиотеку, чтобы он по вечерам мог подрабатывать. Деньги невеликие, но там можно в тишине готовиться к сессии – это раз. А два – у них есть своя пишущая машинка. И значит, он сможет писать статьи для нашего журнала. И вот эта помощь Ерохину будет уже на тебе, Оль. Никто лучше тебя с этим не справится.
Девушка вспыхивает от моей похвалы, но нас прерывает громкий голос преподавателя:
– Молодые люди, я вам не мешаю?
Мы с Ольгой стыдливо опускаем головы и замолкаем. Превращать галерку во временный штаб, конечно, не очень красиво. Но время, время, время! Не могу удержаться от маленькой диверсии и, дождавшись, пока преподаватель снова отвернется к доске, передаю друзьям несколько экземпляров «Руководства…», которое мы написали на пару с Викой. Еще один лист ложится перед Ольгой.
Друзья заинтригованно вчитываются в текст, за спиной раздаются первые сдавленные смешки. Преподаватель снова недовольно смотрит в нашу сторону, но натыкается на мой кристально честный взгляд. Я демонстрирую ему повышенное внимание и аж не дышу от усердия. Ольга, дочитав, еле сдерживает улыбку и толкает меня локтем в бок:
– Ну вы с Викой даете! – шепчет она. – Надо же такое придумать!
Краем глаза замечаю, как друзья уже пустили гулять по рядам «Руководство». В зале начинается нездоровое оживление. Или здоровое – это как еще посмотреть.
Обвожу взглядом аудиторию, с удовольствием разглядывая знакомые лица сокурсников. Многих из них я уже знаю по именам и фамилиям – с кем-то рядом в общаге жил, с кем-то вместе в поход ходили, болиды опять-таки из нашего клуба. А некоторых запомнил по митингу и презентации журнала в «России». Все лица молодые, открытые, увлеченные… Кто-то сосредоточенно конспектирует лекцию, кто-то мечтательно смотрит в окно, есть и такие, кто втихаря читает книгу или журнал.
А я вдруг понимаю, что мы сейчас находимся в той же самой аудитории, где я впервые оказался в теле Алексея Русина. Сколько уже прошло с тех пор? Полгода точно, даже чуть больше. И сколько произошло событий, изменивших страну! Носят ли эти изменения необратимый характер? Не знаю… Но очень хотелось бы верить. И насколько вообще сильна в истории роль отдельно взятой личности?
Вот Хрущев. С одной стороны, умер он раньше, чем в моей истории. С другой стороны – здесь он избежал позорной отставки и нескольких лет ссылки, откуда с горьким бессилием наблюдал за тем, как бывшие друзья остервенело поливают его грязью и уничтожают все его достижения. Арестован его главный «друг» – Брежнев, лишился власти непотопляемый идеолог Суслов, многие заговорщики сами отправились в ссылку. Причем в весьма почетную, в отличие от той, что они готовили для Хрущева. Начинается смена элит. И осторожная смена курса. Но что дальше? Как это отразится на стране? Не пойдет ли вразнос вся государственная система, когда к рулю станут новые люди? И какая моя роль во всем этом?
СЛОВО об этом помалкивает. И судить о правильности своих действий я могу только по этому молчанию. Иначе бы оно так в голове моей взвыло, что… Значит, пока я все делаю правильно, продвигаясь наверх медленно, но верно. Да и медленно ли? Вон Мезенцев, наоборот, меня постоянно осаживает – «не спеши»! Для парня двадцати четырех лет я, и правда, много чего достиг по нынешним временам. Писательская карьера, считай, состоялась. Журналистская же моя «стезя» сейчас развивается столь стремительно, что со стороны это вообще, наверное, кажется чудом. И именно это я читаю в обращенных на себя взглядах однокурсников.
* * *
Ох, что-то я расчувствовался, глядя на молодежь, и снова заговорил во мне учитель-историк, умудренный жизненным и профессиональным опытом. Пора возвращаться в реальность.
В перерыве между лекциями я пересаживаюсь в верхний ряд к ребятам, чтобы обменяться последними новостями, а девчонки спускаются к Ольге. Девчонки о чем-то своем секретничают, мы же с парнями рассуждаем все больше о насущных делах. Рассказываю про визит к Аджубею. О том, что обложка с фотографией Сони им одобрена, что он обещал Архангельскому помочь со строительством турбазы в Славском и что у нас намечается противостояние с правдистами по линии экономической реформы.
– Как же все не вовремя с Пилецким получилось! – морщусь я. – Лишний штык нам бы сейчас совсем не помешал. Ведь хорошо же пишет, зараза такая!
– Про Пилецкого забудь, – хмурится Димон, – гнида он еще та!
– Я чего-то не знаю?
Друзья смущенно переглядываются. И что-то мне это их переглядывание совсем не нравится. Включаю «строгого начальника»:
– Колитесь: что еще натворили?
– Да почему сразу «натворили»?! – возмущается Левка. – Подумаешь, прижали в туалете одного из его дружков. Должны же мы знать, что они еще замышляют?
– И как – узнали? – усмехаюсь я.
– Конечно, узнали! Кузнец как Жорику свой кулачище под нос сунул, этот слабак сразу раскололся и Антошу сдал.
Закатываю глаза и осуждающе качаю головой:
– Парни, вы что творите? Вот только гражданской войны нам в универе не хватает!
– Кишка у них тонка воевать! Так, гадят по-мелкому, на большее смелости нет.
Левка геройски расправляет плечи и негодующе сверкает глазами. Забыл уже, как сам неделю назад канючил после «львовской операции». Из его дальнейшего сумбурного пересказа разговора с Жориком выясняется, что причина неприязни ко мне Пилецкого стара как мир – зависть. И конкуренция. Антоша с детства привык во всем и всегда быть первым – и в школе с английским уклоном, и на журфаке в ЛГУ. Есть вот такая странная категория людей, которым постоянно нужно доказывать окружающим, что они лучшие, причем доказывать любой ценой. И Пилецкий думал, что в Москве на журфаке с этим тоже проблем не будет, а тут, оказывается, несколько другие ценности в ходу.
Поначалу у него все шло по накатанной. На семинарах отличные знания показывал, от общественной работы не уклонялся, мало того – сам в комитет комсомола напросился. Вечеринки опять-таки по пятницам… для избранных. Так что свиту себе он собрал быстро. Но масштаб-то все равно не тот! Чем дальше, тем чаще Пилецкий слышал от сокурсников фамилию Русина – местного лидера с журфака. И восхищенные разговоры о новом студенческом журнале, о клубе, на заседания которого запросто приходят космонавты и известные поэты. Недавно Русина даже сам сэр Сноу в Англию пригласил. А тут еще статья из Японии про американцев-расистов – теперь уже чуть ли не каждое утро сокурсники с чтения «Известий» начинали и поиска в ней новых статей Русина. Бесит! К такому уровню конкурентов Антоша не привык, но и остановиться тоже уже не мог. Задело парня за живое.
Так что тактику Пилецкий выбрал иезуитскую: пока я был в отъезде, решил максимально поколебать мой авторитет. Невеста у Русина есть? Попробуем ее выставить шлюшкой и разрушить их красивую «лав стори», которой все так восхищаются. Друзья и клуб? Нужно срочно подружиться с ними и влиться в ряды болидов, чтобы потом войти в руководство клубом и перехватить там инициативу. Была у Антоши большая надежда, что меня после Японии КГБ посадит, но… не случилось – наоборот, репутация студенческого лидера только взлетела до небес – митинги собирает. Сволочь какая-то непотопляемая!
А тут еще отец Антона, узнав про Русина, начал постоянно ставить его сыну в пример. Смотри, мол, как твои ровесники блестящую карьеру делают! В таком возрасте парень уже и в Кремль вхож, и за границу ездит, и против Либермана выступить не побоялся, чей план реформ, между прочим, сам Косыгин поддерживает. А у тебя, Антон, только одни вечеринки да рестораны в голове. Пора браться за ум и с гулянками заканчивать. Хватит пустоголовых дружков в наш дом водить. Такого удара по самолюбию Пилецкий стерпеть уже не мог – чтобы собственный отец да какого-то детдомовца ему в пример ставил?! И дальше он уже начал действовать более решительно. Грандиозное мероприятие в «России»? Будет тебе, Русин, премьера журнала – такая, что до конца жизни потом не отмоешься!
В общем, вытрясли мои парни из трусоватого Жорика все, что он знал. А знал этот мажор не так уж и мало. Оказывается, я был далеко не первой жертвой «волшебной микстурки», как называл ее сам Пилецкий. Он успокоил дружков, что средство это давно проверенное – в Питере он не раз добавлял ее в вино несговорчивым или слишком стеснительным девицам. Раскрепощает «микстурка» безотказно. А уже с пары следующих капель эффект наступает такой, словно человек перебрал со спиртным и его развезло самым позорным образом. Так что ему оставалось только выбрать подходящий момент и дотянуться до моего фужера.
– Вот же подлая сука, – качаю я головой, – откуда такие только берутся?..
– А мы тебе про что! Его с дружками к вашей свадьбе на пушечный выстрел подпускать нельзя – обязательно нагадят.
– Да, это проблема… Но приглашены все, и формальных причин отменить приглашение Пилецкого и Ко у меня нет. Что ему можно предъявить? Человек захотел помириться и предложил свои услуги по заказу торта. Убить его за это? А Жорик от своих слов быстро откажется. Так что предлагаю подождать с ответкой, а пока не спускать с них глаз.
* * *
После второй пары у нас семинар. Народ отправляется в другую аудиторию, а я прощаюсь с друзьями и исчезаю по-английски. Завтра с утра снова приеду. А пока мой путь лежит в Союз писателей.
У Федина в приемной привычное столпотворение. Но я заранее позвонил Константину Александровичу и договорился о встрече, так что, к большому неудовольствию просителей, секретарь запускает меня в кабинет к начальству без очереди.
– Привет, Алексей! – Мэтр приветливо улыбается и жмет мне руку.
Вижу, как он незаметно косится на часы. У Федина, похоже, тоже аврал.
– Что-то срочное?
– Очень срочное! – улыбаюсь я и протягиваю ему два приглашения. Второе, разумеется, на имя Шолохова.
– Свадьба – это отлично, хоть какая-то приятная новость за последнюю неделю, – устало вздыхает Федин, – видел, что в приемной творится? Народ как с цепи сорвался!
– Может, осеннее обострение в Москве? И бросились все писать. Я вон тоже пару сценариев накропал.
– Ну, ты сравнил! Если бы все, как ты, писали, я бы каждый свой рабочий день приемным сделал, а еще с удовольствием сверхурочно поработал бы. И голова бы у меня не болела, кого на Госпремии выдвигать.
Кто о чем, а вшивый о бане! Далась ему эта чертова Госпремия…
– Кстати, – спохватывается он, – на днях имел разговор со Степаном Денисовичем, а потом еще и с Екатериной Алексеевной по поводу твоего выдвижения на Ленинскую премию. Мезенцев нас убедил, что для начала стоит все-таки ограничиться премией рангом пониже. Ты парень молодой, у тебя все впереди.
Я довольно киваю. Действительно, ни к чему это, только завистников плодить. Была бы моя воля, я бы от всех этих премий вообще отказался, но ведь не выйдет – у них же план по этим премиям горит.
А вид-то у Федина не просто усталый, а замученный. Хотел ему на рецензию сценарий «Адъютанта» отдать, но передумал. Даже не буду мужика грузить. Лучше доеду до Баскакова в Госкомитет по кинематографии. В ответ на мою скромную просьбу позвонить Владимиру Евтихиановичу мэтр тут же берется за трубку. Так что в целом мой визит к Федину прошел удачно и занял всего минут семь, не больше. Тепло попрощавшись, я помчался дальше – теперь в Гнездниковский переулок.
…В приемной руководства Госкомитета народа сидело не меньше, чем у Федина. Такое впечатление, что наши творческие работники полжизни в этих приемных проводят. Ага… а вторую, по вечерам – в ресторане ЦДЛ! Туда точно так же не пробьешься. Заметив меня в дверях, молоденькая секретарша расплывается в улыбке:
– Здравствуйте, товарищ Русин! Присядьте на минуточку, я сейчас сообщу о вашем приходе Алексею Владимировичу.
Головы всех посетителей тут же поворачиваются ко мне, разговоры стихают. Я смущенно улыбаюсь милой девушке, имя которой даже не удосужился узнать в прошлый раз.
– Да я же вроде не к товарищу Романову. Мне бы к Владимиру Евтихиановичу.
– Нет, нет! Алексей Владимирович хотел лично с вами поговорить.
Ну… поговорить так поговорить. Под неприязненные взгляды посетителей скромно присаживаюсь на свободный стул в углу. Вообще-то это странно. Какое дело Романову до начинающего писателя? Если только Федин решил мне по доброте душевной помочь?
Председатель Госкомитета по кинематографии оказался ничем не примечательным чиновником лет шестидесяти. Плотный, невысокий, с залысинами, на носу очки в тонкой оправе. Спокойный, как удав. Его с одинаковым успехом можно было представить и в кабинетах ЦК, и в Совмине, и на заседании Верховного Совета. С живым, эмоциональным Баскаковым они представляли разительный контраст.
Знакомимся. Я даже удостаиваюсь вялого рукопожатия председателя – неслыханная честь для молодого автора. Нет, пожалуй, это Фурцева ему позвонила. Больше некому. Меня сдержанно хвалят, говорят, что мой сценарий получился крайне удачным, принято решение запустить его в производство. Рассматриваются несколько кандидатур на роль режиссера, но есть ли у меня самого какие-то мысли на этот счет?
Я теряю дар речи. С каких это пор начинающих авторов здесь вообще о чем-то спрашивают? На мое счастье, в этот момент в кабинет Романова заходит Баскаков. Поняв мое замешательство, Владимир Евтихианович спрашивает:
– Алексей, ты, наверное, предпочел бы кого-то из молодых режиссеров?
– Да нет, – пожимаю я плечами. – А можно узнать, чьи кандидатуры вы рассматриваете?
Владимир Евтихианович начинает перечислять фамилии, большинство из которых мне ни о чем не говорит. Но среди них я вдруг слышу главное для себя – Евгений Ташков.
– Если вы не против, давайте остановимся на Ташкове.
– Уверен? – Романов удивленно переглядывается с Баскаковым. – Его последний фильм вообще-то комедия.
– Но это же он снял фильм про войну «Жажда»? Значит, справится с таким сложным материалом.
– Ладно, – кивает Владимир Евтихианович, – пойдем тогда ко мне в кабинет. Не будем отвлекать Алексея Владимировича.
Надо так понимать, что высочайшая аудиенция закончена, и дальше судьбой моего сценария будет заниматься исключительно Баскаков. Ну и прекрасно, именно на это я и рассчитывал. Прощаемся с Романовым.
А через полчаса я уже выхожу на улицу, довольно вдыхая холодный воздух полной грудью. С Владимиром Евтихиановичем мы явно поладили. Как я и подозревал, мой сценарий «Города» находится под особым контролем у Фурцевой. Меня теперь считают ее протеже. Ну и плевать. Лишь бы дело делалось, а протеже не протеже – дело десятое. Сценарий «Адъютанта» я Баскакову тоже вручил. Он, прикинув на глаз объем рукописи, обещал прочесть ее в ближайшее время.
Так что к своей высотке я подъезжаю в отличном расположении духа. До назначенного времени еще двадцать минут, и я вполне успеваю забежать в кафе перекусить. Чай, пара бутербродов с краковской колбасой, пирожок с капустой – и можно жить дальше.
Войдя в квартиру, слышу громкие голоса, доносящиеся из гостиной.
– Алексеич, ну как же так получилось, а? Перед жильцом ведь неудобно! Обещали все сделать в лучшем виде, а сами напортачили.
– Марина Сергеевна, ну не виноваты девчонки, ей-богу – в спальне-то все нормально получилось! Никто же не ожидал, что эти заграничные обои окажутся такими хлипкими.
– А надо было ожидать!
– Да там же ни одной понятной буквы на бумажке, только эти чертовы «роглифы». Кто ж их прочтет-то! Было б хоть на английском или немецком, девчонки тогда бы со словарем перевели, а здесь же одна абракадабра, китайская грамота какая-то – сами гляньте!
Захожу в комнату, вижу, как у окна техник-смотритель и секретарь управдома склонились над упаковкой от обоев – тех, что с листьями бамбука.
– Добрый день!
Оба испуганно оглядываются, Алексеич так и вовсе застывает растерянным сусликом.
– Что случилось?
– Да, вот… девочки обои ваши испортили, – вздыхает женщина.
– Все?
– Нет, конечно! Только одно полотно.
– Ну и не переживайте. Сейчас чего-нибудь придумаем.
Начинаю разбираться, и довольно быстро выясняется, что я сам лох еще тот. Обои в Японии часто делают на рисовой бумаге, и тогда они выпускаются смазанными клеем. Естественно, что и клеить их нужно по-другому – просто смочить стену водой, а потом приложить обои к стене. Откуда это было знать девчонкам, если я и сам не в курсе?
Так что в спальне фотообои они поклеили без проблем, а вот в гостиной ремонт застопорился. Этих обоев и так только-только на отделку хватало, а теперь…
– Вот что, – принимаю я решение, – девочки ни в чем не виноваты. Это моя вина, что не предупредил их. А сейчас подъедет Матвей, и мы с ним что-нибудь придумаем.
Прямо вижу, как работников домоуправления на глазах отпускает. Марина Сергеевна, поняв, что претензий с моей стороны не будет, уходит, сославшись на срочные дела. Алексеич тут же веселеет на глазах.
– Тогда давайте я покажу вам, что уже сделано. Начнем с кухни.
Проходим с ним по всей квартире, я с интересом рассматриваю результаты месячного труда. Ну, что… вполне достойно получилось. Кухня после косметического ремонта даже с прежней мебелью выглядит неплохо – вся в бело-голубых тонах. Бестолковый буфет передвинули, освободив место для нового «ЗИЛа», старый небольшой холодильник пока отправили на склад. Конечно, эта устаревшая кухонная мебель раздражает своей несуразностью, но временно ее потерпеть можно. В служебной квартире, где мы сейчас живем, даже и такой нет – стол у окна да полка под посуду.
В санузле потолки побелили, сантехнику и плитку оттерли до зеркального блеска и еще освежили затирку швов. Над раковиной и на свободной стене закрепили хромированными болтами два больших прямоугольных зеркала – на этом все.
Зато прихожая, которая и так-то была неплохой, теперь за счет светлых стен и огромного зеркала в полный рост стала казаться еще просторнее. Темная окантовка зеркала, темные планки на матовом стекле раздвижных комнатных дверей, имитирующие перегородки сёдзи, и в тон им темный паркет. Даже по меркам двухтысячных это выглядит неплохо. Только вот светильники во всей квартире выбиваются из общего японского стиля. И с этим что-то нужно будет делать…
А спальня… ее теперь просто не узнать! Бросаются в глаза окна с жалюзи из широких деревянных ламелей. Батарею отопления закрывает экран из реек, повторяющий цветом и конструкцией жалюзи. Темные потолочные молдинги подчеркивают высоту потолков, а над окном такой же темный широкий карниз скрывает штанги для штор. Фотообои с веткой сакуры над низким изголовьем кровати смотрятся лучше дорогого ковра. Да и сама кровать получилась именно такого размера, как я хотел. Приподнимаю матрас – под ним отличное место для хранения, куда можно будет убрать кучу вещей.
Перед самой презентацией в «России» я все-таки купил через дядю Изю часть какого-то гарнитура. Купил, если честно, от безысходности. Длинный подсервантник и две тумбы совсем не подходили мне по цвету, да и состояние у них было так себе. Понравились только их сдержанный дизайн и размеры. Позвонил Матвею – он велел брать. Даже прислал своих людей с машиной, чтобы перевезти все в мастерскую. И вот сейчас я с изумлением рассматриваю две прикроватные тумбы и подсервантник, установленный напротив кровати, – вместо ножек-шаров невысокие подиумы, покоцанные поверхности отреставрированы и цвет – благородный венге – получился совсем как на картинке в японском журнале. По большому счету наша спальня уже готова. Сюда бы только добавить светильники, шторы и постельное белье.
А вот в гостиной мебели пока нет. Шкаф-купе Матвей начнет устанавливать завтра, он, собственно, и едет сюда затем, чтобы убедиться в готовности комнаты. Но порадовать его нечем – с обоями у нас затырка, так что, видимо, придется делить комнату с малярами. Правильно умные люди говорят: в ремонте главное – не начать его, а вовремя закончить. Так что, когда в дверь позвонили, я только вздыхаю. Вот и Матвей. Может, с ним вдвоем сейчас что-нибудь придумаем?
И наш мозговой штурм действительно приносит результаты – он подтверждает пословицу про «две головы лучше». Напротив дивана в гостиной оставшийся кусок обоев придумали клеить не от потолка до пола, а в виде большого «медальона» с отделкой деревянными молдингами в цвет мебели. И со светильниками вопрос легко решился – Матвей сделает их в традиционном японском стиле по фотографиям в журнале. Конструкция их проста до безобразия – деревянный прямоугольный каркас из реек, а стенками послужат пластины из белого матового стекла. Решив все дела с Матвеем и выдав ему очередную сумму на расходы, я спешу на ЗИЛ.
А вот там уже мне пришлось задержаться. Сначала вручил отцу приглашение на свадьбу – чем сильно его удивил. Это ведь для меня желание видеть на свадьбе своих родителей вполне естественно. Потом мы вместе с ним отправились в КБ. Я порадовал зиловцев тем, что по сноуборду у нас никаких замечаний нет, на него вполне можно оформлять свидетельство и зарубежный патент на изобретение. И запускать в экспериментальную серию. На пять снежных досок покупатели уже есть. Слезно попросил выполнить этот заказ до Нового года. Зиловцы обещали не подкачать.
Из приятных новостей – ЗИЛу наконец-то подтвердили выделение фондов на следующий год для организации в Москве небольшого экспериментального цеха по производству новейшего высококлассного спортивного инвентаря. Это наша с ними общая маленькая победа, но подозреваю, что к ней и Гагарин руку приложил.
Предлагаю им новую идею – пластиковые горные лыжи. Рассказываю, что в США в 62-м уже выпустили стеклопластиковые лыжи под названием Holiday. И теперь деревянные лыжи, как и алюминиевые, постепенно отходят на второй план, поскольку лыжи из стекловолокна заметно легче, маневреннее и для входа в поворот требуют гораздо меньших усилий. Американцев с их моделью К2 нам уже не удастся опередить, как со сноубордом, но вот экспортную конкуренцию им вполне можно составить. Потому что стоят их Holiday К2 недешево, а наши конструкторские идеи покруче будут. И если мы справимся с горными лыжами, то беговые нам уже на один зубок. Ведь современные горные лыжи во многом повторяют наш сноуборд: такая же многослойность, есть закладные для установки креплений и уже знакомый металлический кант. Конечно, отличия в их конструкциях есть, но технические решения в принципе те же. А чтобы воодушевить зиловцев на новые свершения, рассказываю про бедственное положение советских горнолыжников: и с трассами беда, и подъемников мало, и главное – лыж нормальных нет. Но если с первыми двумя бедами мы им помочь никак не можем, то с современными лыжами – вполне.
Ну а дальше все как всегда – наброски и эскизы с размерами, бурное обсуждение разных технических деталей и снова моя просьба управиться до Нового года, чтобы увезти лыжи с собой в Карпаты и испытать там на склонах разной сложности.
…В итоге в редакцию к началу вечерней летучки я не успеваю. Извиняюсь перед Марком Наумовичем и ребятами, но причина моего опоздания и впрямь уважительная. Горные лыжи – это тема первого номера нашего журнала в следующем году. И нам нужно успеть.
Второй номер уже сдан в работу, и выглядит он ничуть не хуже первого. Кроме шикарной обложки с Соней Ротару его украшают еще множество цветных фотографий, снятых Димоном. Они есть и в Юлькиной статье про моду, и в репортаже с открытия памятника «Покорителям космоса», и даже в рубрике «Готовься к Новому году, студент!». Про Левкину статью о сноуборде я уж и не говорю. Есть парочка фотографий, снятых мною, – портреты Жаботинского для «Героя номера» и Чарльза Сноу. Это все делает молодежный журнал по-настоящему привлекательным и ярким.
– Красота какая… – восхищенно шепчет Ленка, разглядывая макет, – ребята, неужели это мы с вами сделали?
Старший Коган тут же наставляет на нее карандаш:
– Поздравляю, Елена! С января вы с Левой тоже включены в штат редакции. Отныне ты отвечаешь за две рубрики – «Дело вкуса» и «Мировая вещь», – а также за обратную связь с читателями. Почта и рубрика «Вопросы-ответы» тоже на тебе, но Лева будет помогать. Со следующего номера эта рубрика становится постоянной. И на развороте у нас теперь будет календарь на следующий месяц – его картинка повторит фотографию с обложки.
Мы радостно аплодируем, Левка с Ленкой смущенно улыбаются, но шеф жестом прерывает всех нас:
– Еще раз повторю: нам нужно привлекать новые силы. Вот посмотрите: в этом номере у нас статья об ЛГУ, статья по экономической реформе, лучшие рецензии студентов журфака на выступление Сноу, фантастический рассказ, который разделил первое место в конкурсе клуба, – и это все не сотрудники журнала, а внештатные авторы. И это должно стать правилом – привлекать к работе талантливых студентов. Причем не только из МГУ. Оля, у тебя же столько знакомых в других вузах, предлагай всем писать статьи и заметки.
– Хорошо, Марк Наумович. А вы решили, какую тему можно предложить Ерохину?
– Напишите с ним на пару статью о Бауманке. Не факт, что статья попадет во второй номер, но в третий или четвертый точно. Возьми его с собой на экономический факультет, пусть тоже вникает. Если мы тему реформ решили освещать в каждом номере, значит, все должны в этом хоть немного, но разбираться. Спроси его, о чем он сам хочет написать, может, Виктор предложит нам что-то неординарное.
Ольга снова старательно записывает все в блокнот, кивая головой шефу. Мы с Димоном переглядываемся – кажется, за судьбу Ерохина можно больше не волноваться. Пылесос кого угодно осчастливит, даже против его воли.
– У нас сокурсник есть – Сергей Прохоренко. Он сам из Одессы. Давайте предложим ему написать статью о перегибах в республике с украинизацией? – осторожно предлагаю я. – Он же поедет на праздники домой, ему и карты в руки.
Левка снова настораживается, Димон еле заметно усмехается. Девчонкам тема не близка, они увлеченно календари обсуждают. А вот Коган-старший смотрит на меня долгим и нечитаемым взглядом. Марк Наумович явно в теме происходящего «наверху».
– Хорошо. Поговори с ним сам. А теперь о главном. Руководством принято решение издавать наш журнал за рубежом на английском языке. Сначала он будет издан в виде дайджеста, куда выборочно войдут самые интересные статьи из наших первых двух номеров. Слушаю ваши предложения. Только помните, что статьи должны не только отражать жизнь советского студента, но и быть интересны для западного читателя…
Домой заваливаюсь ближе к восьми. Вике, которая выходит меня встречать в прихожую, с поцелуем вручаю свежую партию киевских котлет, купленных в кулинарии гастронома на площади Восстания.
– Лешка, где ты только эти вкусные котлеты берешь?!
– Места знать надо. Вот поженимся, я тебе сразу же эту кулинарию покажу.
– А до этого не покажешь? – насмешливо прищуривается невеста.
– Нет, не покажу. А то вдруг ты только ради этих котлет за меня замуж выходишь?
– Дурачок какой!
Довольная Вика целует меня в щеку и отправляет в ванную мыть руки. С кухни уже доносится умопомрачительный запах ее солянки. А я мысленно представляю себе, как жена встречает меня на пороге нашего нового дома – такая милая, уютная и любимая…
* * *
В среду я облачаюсь в официальный костюм – сегодня в Кремле первое собрание журналистского пула. Два дня совершенно сумасшедшей гонки были позади. И список дел, которые я успел переделать за эти дни, был таким же внушительным, как и стопка развезенных мною по адресатам именных приглашений на свадьбу.
Один вчерашний визит к Фурцевой скольких нервов мне стоил. Но результат важнее – Слободкина все же утвердили руководителем «Машины времени», и я теперь свободен от группы. Конечно, относительно свободен. Потому что от их репертуара меня, естественно, никто не освобождал. Зато я сразу два новых сценария министру сдал. С комментариями соответствующими. Екатерина Алексеевна недовольно поморщилась при взгляде на «Театр», но патриотическая тема «Адъютанта» явно перевесила. Вот только что-то не понравился мне расчетливый блеск в глазах министра – никак снова о Госпремиях вспомнила.
При этом я все еще посещаю утренние лекции. Вот и сегодня – хоть одну пару, но отсидел. А к одиннадцати пошел пешком в Кремль, благо идти тут всего ничего – только проспект Маркса перейти. Пока иду, вспоминаю недавний прикол и начинаю снова улыбаться.
Утром, обнаружив в коридоре весело ржущую толпу однокурсников, поинтересовался, что их всех так развеселило. Народ, увидев меня, начинает хохотать еще громче и мигом расступается, давая подойти к стенду со свежей стенгазетой. И что я там вижу?!
Негодяи, которых я еще вчера считал самыми близкими друзьями, нарисовали на меня новый шарж! Теперь Русин изображен в облике первобытного человека – с бородой и шкурой тигра, перекинутой через плечо. В одной руке каменный топор, в другой копье, у ног лежит туша горного козла с огромными рогами. А рядом вполне узнаваемая Вика в леопардовом бикини бодро мешает деревянным черпаком варево в огромном котле, висящем над костром. За нашими спинами виден вход в пещеру, перед которым расстелена шкура крокодила, а к стене прислонены доска для серфа и сноуборд. На вырубленной в камне полке лежит стопка учебников, намекая на принадлежность семьи дикарей к студенческой братии. Вот прям хоть сразу иди и меняй фамилию с Русиных на Флинстоунов! А сбоку, на большом камне, в виде Грубой наскальной живописи нанесена наша «Инструкция для гостей».
– Вот же черти, ославили нас с Викой на весь МГУ! – ржу я вместе со всеми. – А еще друзья называются…
– Рус, ты же сам говорил, что у нас неприкасаемых нет!
– Да я и не отказываюсь от своих слов.
Отсмеявшись, захожу в аудиторию и сразу натыкаюсь взглядом на довольные физиономии «художников». Погрозив им кулаком, прошу ребят бережно сохранить эту стенгазету на память. Будет у нас с Викой первая семейная реликвия.
– … Ваши документы, – возвращает меня в реальность голос постового на входе в Кремль.
Собрание журналистской группы будет проходить в одном из небольших залов на третьем этаже Сенатского дворца. Так что пока я до него добрался, свои документы мне пришлось предъявлять еще несколько раз. В этой части дворца во время октябрьского Пленума мне побывать не довелось, но догадываюсь, что где-то здесь находятся запасные служебные помещения Иванова. Да и новый Генсек наверняка выбрал себе кабинет на этом этаже. Но туда меня еще не приглашали. Не по чину. А вот интересно, будет сегодня Гагарин со своим пулом знакомиться или такая встреча позже состоится?
Когда я, наконец, захожу в нужный мне зал, там уже сидят человек тридцать. Обстановка в аудитории довольно непринужденная, сразу становится понятно, что многие здесь друг друга хорошо знают. Ага… кроме меня. Я пока мало с кем знаком из этой журналистской братии. С некоторыми спортивными корреспондентами, конечно, пересекался в Японии, но здесь-то в основном собрались политические обозреватели. Поэтому скромно усаживаюсь в четвертом ряду и достаю блокнот с ручкой. На меня оборачиваются. Судя по удивленным взглядам, даже, наверное, узнают, но знакомиться никто не спешит. Натыкаюсь взглядом на Всеволода Овчинникова, с которым мне тоже довелось поручкаться во время Олимпиады. Надо же! И его из Японии вызвали. Но он сейчас оживленно общается с кем-то и меня не видит. Смотрю на часы – до начала еще минут десять осталось. Похоже, народ специально пришел пораньше, чтобы пообщаться с коллегами.
В зал заходит Седов и, пробежавшись взглядом по залу, направляется ко мне. А вот это уже сюрприз! Аджубей не предупреждал меня, что Герман войдет в пул.
– Привет! – пожимает он мою руку. – Как здоровье?
– Вроде ничего. А ты здесь какими судьбами?
Герман отвлекается на секунду, чтобы кивнуть кому-то из знакомых, потом снова оборачивается ко мне:
– Аджубей решил меня на политику перекинуть после нашей с тобой статьи про американцев. Говорит, мы в тандеме хорошо сработались.
– Ну и отлично. А введи-ка меня в курс дела: кто есть кто из присутствующих?
Седов окидывает острым взглядом зал, тихо хмыкает:
– Что тебе сказать… народ здесь собрался серьезный. Но нашего брата – журналиста дай бог половина, все остальные – цековские… Овчинникова ты уже знаешь, справа от него еще один правдист сидит – Женька Примаков. Головастый парень – слышал, он в МГУ аспирантуру закончил, даже кандидатскую защитил. Работал в Гостелерадио, но в 62-м в «Правду» перешел.
У меня натурально отвисает челюсть – Примакова я вообще не узнал! И немудрено… темноволосый, молодой – ему сейчас лет 35 от силы. Пока я прихожу в себя от изумления, Седов продолжает меня просвещать:
– А вон того, с залысинами, тоже не знаешь? Это же Толя Аграновский – наш известинец. «Золотое перо», журналист от бога! Рядом с ним Лев Вознесенский из «Коммуниста».
Он начинает дальше перечислять присутствующих, но остальные фамилии мне ни о чем не говорят. Хотя…
– Слушай, а это не Бовин там?
– Бовин, – недовольно морщится Герман, – а с ним рядом Бурлацкий, фамилию третьего не знаю, но они все трое из ЦК. Там в международном отделе группа консультантов есть – вот они из них. А ты сам откуда Бовина-то знаешь?
– Да так… на приеме у Фурцевой встречал.
– А-а…
Германа снова кто-то окликает, и он оставляет меня одного. Консультанты? А вот это уже интересно. Делаю легкий прокол в памяти и откидываюсь на спинку стула, прикрывая глаза.
В ЦК внешней политикой занимаются сразу два «братских» отдела: международный и отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями стран социализма. Первый отдел продолжает традиции Коминтерна – через него КПСС руководит мировым коммунистическим движением. Возглавляет его ярый антисталинист Борис Пономарев. Сфера деятельности второго ограничивается соцлагерем. Но поскольку компартии всех соцстран правящие, отношения с ними тоже вышли на уровень внешней политики. И этот отдел тесно связан с МИДом, с посольствами соцстран, он пристально отслеживает обстановку в каждой из них. А возглавляет его сейчас не кто иной, как Юрий Андропов. В этих «братских» отделах ЦК работают, как правило, образованные люди, зачастую скептически относящиеся к догмам советской идеологии. Они связаны со всем миром, знают языки, часто бывают за границей, имеют реальное представление о происходящих там событиях.
Отношения между КПСС и международным коммунистическим движением после XX съезда изменились, обнажились проблемы, о которых раньше стремились не упоминать. Вера в непогрешимость Москвы и КПСС пошатнулась и постепенно уходит в прошлое. В руководящих головах нарастает беспокойство в связи с тем, что существовавший ранее аппарат ЦК не в силах угнаться за развитием событий. Нужны люди, которые, с одной стороны, не внушают сомнений относительно своей приверженности существующему политическому режиму и господствующей идеологии, а с другой – могли бы смотреть на мир открытыми глазами, были бы способны понять и объяснить надвигающиеся перемены. Так и появились консультанты…
– …Леш, ты что, уснул? Ну ты даешь!
Седов дергает меня за рукав, заставляя открыть глаза.
– Да не сплю я, просто задумался.
В это время в зал заходит группа руководящих товарищей, и, судя по оживлению среди присутствующих, ответственное мероприятие вот-вот начнется.
– Здравствуйте, товарищи! Попрошу внимания.
Один из вошедших сразу берется за дело, и в зале воцаряется тишина. Но, судя по всему, это какой-то мелкий референт – серый и невзрачный.
– Для начала позвольте представить человека, в плотном контакте с которым вам придется работать. Помощник Генерального секретаря КПСС товарища Гагарина – Олег Александрович Трояновский, – в голосе чиновника проскальзывает пиетет.
Поднимается невысокий мужчина лет сорока пяти с очень простым, улыбчивым лицом и редкими волосами, зачесанными назад. Я невольно подаюсь вперед, стараясь получше рассмотреть этого легендарного потомственного дипломата, столько сделавшего для поддержания высокой репутации СССР на международной арене.
– Добрый день! Я рад, что вижу здесь много знакомых лиц, – Трояновский откашливается, выступает вперед, – с некоторыми из вас нам уже доводилось работать во время официальных визитов покойного Никиты Сергеевича. И о том, какая это трудная и непростая задача – организовать на должном уровне визиты руководства страны, вы знаете не понаслышке. Одна из составляющих этой задачи – освещение таких визитов в прессе. И большое неудобство для нас вызывает постоянная смена журналистов в поездках по стране и за рубежом. Каждый раз нашим референтам приходится заново и заново объяснять все тонкости работы «на выезде», и это, если честно, отнимает прорву времени и сил.
– А потом еще замучаешься с ними статьи согласовывать… – тихо ворчит Герман.
– …Поэтому в ЦК было принято решение создать группу журналистов из разных изданий, на постоянной основе. И именно они будут освещать деятельность главы государства в прессе и на телевидении. Генеральный секретарь у нас молодой, деятельный, – улыбается Трояновский, – поездок по стране и за рубеж предстоит много. Скорее всего в ближайшее время войдет в практику и проведение специальных пресс-конференций с участием Генерального секретаря по каким-то важным поводам. Возможно, я подчеркиваю, возможно, в Кремле будет даже создана специальная пресс-служба для лучшей координации работы с советскими и иностранными журналистами. Вы знаете, что зарубежные коллеги постоянно жалуются на нашу закрытость, на сложности со своевременным получением важной информации. Видимо, пришло время опровергнуть их некоторые представления о нашей стране.
В зале поднялся гул, народ начал возбужденно переговариваться. Вполне привычные для Запада вещи казались совершенно немыслимыми для Союза. И хотя само слово «пул» не прозвучало, идея в целом была понятна: создавалась группа журналистов, максимально приближенных к власти. Со всеми вытекающими отсюда правилами и последствиями. В мое время аккредитацией на встречи с участием президента занимался департамент пресс-службы Кремля. Сейчас эти функции возьмут на себя ЦК и помощники Генсека. В 2000-х мероприятия главы государства на постоянной основе освещали около тридцати российских телерадиокомпаний, газет, журналов и информационных агентств. И сейчас, видимо, нас будет не меньше, особенно если еще и представители западных агентств будут тоже приглашаться.
А вот «постоянная основа», как оказалось, будет довольно эфемерной. Стоит один раз журналисту нарушить неписаные правила, и об аккредитации можно тут же забыть. А правила эти незыблемы во все времена. Что нам и озвучивают:
– В статьях и репортажах цитирование первых лиц должно быть максимально точным и корректным. Вы не имеете права публично задавать Генеральному секретарю вопросы, которые предварительно не согласованы со специальным сотрудником аппарата. Фотографии должны быть профессиональными, их тоже надо согласовывать.
– Вот и добрались, наконец, до истины – рулить нами будут не только люди Трояновского, но и идеологи из ЦК, – комментирует Герман.
Я задумчиво киваю. Понятно, что все они связаны одной цепью. Что именно идеология гарантирует всевластие партийного аппарата, на ней сейчас держится вся система. Ладно… начинать все равно с чего-то нужно. Step-by-step, – как говорят англичане…
Часа через два нас отпустили. Ничего особо нового я больше для себя не узнал. Зато получил приглашение явиться на Старую площадь за удостоверением, подтверждающим аккредитацию. Да, в этой реальности на каждый чих нужно письменное разрешение на него, и нашей группе решено придать официальный статус.
Хотя был еще один смешной момент. После перечисления всех «низя-а» Трояновский как-то смущенно откашлялся и произнес:
– Товарищи… есть еще одно пожелание, лично от Юрия Алексеевича. Прошу отнестись к его пожеланию с особым вниманием. Генеральный секретарь у нас крайне негативно относится к злоупотреблению спиртными напитками и застольями. Сухой закон в командировках, конечно, вводить не станем, но и о прежнем раздолье придется забыть. Так что рассчитывайте правильно свои силы – поблажек в этом плане не будет. И это относится не только к вам, журналистам. Это теперь единое правило для всех сотрудников из окружения Гагарина.
Судя по застывшим лицам коллег – такой «подлянки» они от Гагарина точно не ожидали. Он ведь «свой в доску парень»! Мягкий, улыбчивый. И вдруг…
– Не понял… – растерянно шепчет Седов. – Это теперь что – и расслабиться вечером после тяжкого трудового дня не дадут?!
Мне стоит большого труда сохранить невозмутимый вид и не рассмеяться, глядя на ошеломленных коллег. Ай молодец Гагарин! Ай да умница! Вроде мягко так, ненавязчиво, но гаечки сразу же прикрутил и свое отношение к пьянству обозначил. А правильно – нечего позорить страну пьяными выходками! Хочешь ездить за границу, будь добр вести себя прилично и соответствовать тем моральным нормам, к которым сам же и призываешь со страниц газет и журналов. А то вон даже у цековских консультантов что-то лица больно кислыми стали.
Пока нам объясняли новые правила игры, я успел досмотреть у себя в памяти информацию по этим консультантам, которые меня так заинтересовали. Как выяснилось, не зря, много полезного узнал.
Пономарев в свой Международный отдел набирал консультантов из числа сотрудников редакции журнала «Проблемы мира и социализма», расположенной в Праге. Известный инкубатор для «высиживания» таких ценных кадров. Руководитель группы Елизар Кусков, Вадим Загладин, Анатолий Черняев – все они птенцы из этого «Пражского Ватикана». Но кроме них была еще группа консультантов из отдела Андропова, с которой у них негласно шла конкуренция идей. Хотя здесь скорее речь нужно вести о другом – о борьбе за влияние на руководство страны. Но эта конкуренция не мешала двум группам консультантов работать сообща. Например, готовить предложения по проекту новой Конституции СССР вместе с прикомандированным к ним из отдела пропаганды ЦК… о да! Александром Яковлевым. Тем самым «архитектором перестройки», которого обвиняли в прямом шпионаже на западные спецслужбы. По инициативе Шелепина с 1958 по 1959 год Яковлев стажировался в Колумбийском университете. И стажировался он там вместе с известным впоследствии своим предательством генерал-майором КГБ Олегом Калугиным, с которым он в дальнейшем поддерживал тесные контакты и руководил его подрывной деятельностью в период «Катастройки».
В отделе Андропова группой консультантов руководит Бурлацкий – тоже весьма неоднозначная личность. Сам Федор Михайлович мнит себя либералом, и, как признавался потом в 90-е, внутренне и психологически с коммунизмом порвал еще в 56-м. Кстати, очень интересна история этого его «разрыва с коммунизмом». В тот год пятьсот человек из различных партийных учреждений – а в основном из органов партийной печати – были отправлены на теплоходе «Победа» в круиз вокруг Европы знакомиться с загнивающим Западом. Это был первый такой массовый выезд советских людей за рубеж. И, конечно, нельзя было на неокрепшие умы столько всего вываливать сразу. Что вообще можно рассмотреть в рамках такого круиза? Бурлацкий увидел только картинку – красивую витрину Запада и моментально «поплыл». Не потребовалось даже никакой вербовки, как с Яковлевым. На фоне яркой, завлекательной витрины все, что писалось у нас о Западе, выглядело дикой ложью. И домой тридцатилетний Федор вернулся законченным западником.
Что, впрочем, не помешало ему в 58-м поучаствовать в написании учебника по марксизму-ленинизму под руководством Куусинена, а в 61-м стать соавтором «Морального кодекса строителя коммунизма». И еще долго «служить» советской власти верой и правдой, декларируя самые правильные взгляды. А вот когда в конце 80-х стало ясно, что карьеру можно сделать на антисоветизме…
И в состав группы под руководством Бурлацкого тоже входят консультанты, прошедшие школу «Пражского Ватикана», – например, Георгий Арбатов, Георгий Шахназаров и Лев Делюсин. Хотя наряду с ними в группе были и более трезвомыслящие личности, такие как Александр Бовин и Олег Богомолов.
Чем дольше я вглядывался в свою память и чем сильнее билось СЛОВО в моей голове, тем больше я понимал, что некоторые из этих людей представляют собой настоящую угрозу для будущего страны. Они, как азартные картежники, теряют связь с реальностью из-за своей жажды немедленных перемен. Оторваны от жизни и имеют слабое представление о том, чем живут простые люди. Их не волнует цена перемен, которыми они грезят. Этим шестидесятникам, в силу возраста не успевшим повоевать в Великую Отечественную, хотелось подвигов, хотелось «под танки», и они яростно сражались со сталинистами-догматиками. Как говорил сам Бурлацкий: «То был род ожесточенного тираноборства». Но так увлеклись отрицанием опыта предыдущего поколения, что «вместе с водой выплеснули и ребенка».
…Собрание закончено, все потихоньку начинают расходиться, мы с Германом тоже направляемся к дверям.
– …Ну что, коллеги? Каково это – ощущать себя primus inter pares? – слышу я вдруг за спиной.
– Не понял… вы о чем сейчас? – оглядываюсь и вижу подошедших к нам Бурлацкого с Бовиным и тем третьим, чьей фамилии Седов не знал.
– В переводе с латыни, – поясняет Бурлацкий, снисходительно улыбаясь мне, – это означает «первыми среди равных». В такую группу ведь кого-либо не приглашают. Только лучших из лучших.
Мы с Германом пожимаем протянутые нам руки, знакомимся. Консультанты, не чинясь, представляются без отчества, хотя я помладше их всех буду. Третьим оказывается Олег Богомолов – экономист, в 90-е один из главных противников Гайдара. Герману явно льстит внимание сотрудников Андропова, и он радостно лыбится – ну как же: они сами подошли к нам знакомиться, какой почет! Я же реагирую спокойнее. А то ли намек Бурлацкого, то ли его комплимент про «первых» оставляю без ответа.
– Слышали о тебе, Алексей. Мероприятие в «России» получилось громким, народ до сих пор обсуждает! – Снисходительная улыбка не сходит с губ цековского консультанта. А уж этот его покровительственный тон… Вот интересно – он и со своими подчиненными так общается?
– Демонстрация у Кремля тоже много шума наделала, молодцы! – А вот Бовин, пожалуй, попроще будет и ведет себя более доброжелательно. – Какими языками владеешь?
– Русским, английским, матерным со словарем, – вежливо докладываю я.
– No way without a dictionary?
– I can do it without it. Но этажность конструкции от этого значительно снизится.
– Смешно… Рад, что с юмором у тебя все в порядке. А что со спортом?
– Дружу. Летом – серфинг, зимой – сноуборд и горные лыжи. В ближайших планах, подтянуть большой теннис, – вспоминаю я наставления Аджубея. – Ракетка уже есть, осталось себе спарринг-партнера найти.
– Отлично! Это хороший повод встретиться в неформальной обстановке, мы тоже все в теннис играем. Надо будет тебе пропуск в спортивный комплекс на Ленинских горах сделать, там хорошие зимние корты, – кивает Богомолов.
– Ну что – пойдемте пообедаем вместе? – предлагает нам Бовин. – Здесь очень неплохая столовая. Заодно расскажешь нам, людям отсталым, что это за зверь такой – сноуборд.
Пообедать, пожалуй, действительно не помешает. Вопросительно смотрю на Германа – тот аж не дышит: «от радости в зобу дыханье сперло». Еще бы… Вечером вся редакция «Известий» будет знать, с кем и где он обедал. Бурлацкий продолжает улыбаться с превосходством человека, снизошедшего до общения с простоватыми коллегами. И мне почему-то очень хочется стереть уже с его лица эту снисходительно-едкую улыбочку. Костюм мой он при этом точно заметил – на секунду взгляд его стал цепким и оценивающим.
Мы выходим в коридор вслед за Бовиным и всей компанией направляемся к лестнице. Но дойти до нее не успеваем.
– Алексей Иванович! – окликает меня хорошо знакомый голос, и я оборачиваюсь. Нас догоняет Андрей Литвинов, но вид у него чрезвычайно официальный. – Юрий Алексеевич просил вас срочно зайти.
Понятно. Мне остается только подыграть своему боевому товарищу и тоже сделать вид, что мы не знакомы.
– Хорошо. Мне идти с вами?
– Да, следуйте за мной, товарищ Русин.
Развожу руками и вежливо прощаюсь с новыми знакомыми.
– Извините, но сегодня с обедом, видимо, не получится. Встретимся позже.
– Обязательно! Теперь часто будем встречаться. – Бовин и Богомолов доброжелательно улыбаются, Бурлацкий лишь многозначительно хмыкает. Да уж… с этим товарищем теплые отношения у нас точно не сложатся.
Делаю шаг к Андрею и, уже поравнявшись с ним, оборачиваюсь к новым знакомым:
– И, кстати, Федор, в вашей версии латинской поговорки нужно заменить primus на primum, иначе смысл фразы о нашем равенстве кардинально меняется.
Заливистый смех Бовина говорит о том, что моя шпилька попала точно в цель.
– Нет, вы видели, какая молодежь пошла, а?! Латыни он тебя, Федор, учит, и ведь абсолютно прав!
А то!.. Мы, может, диссертаций и не защищали, зато на истфаке МГУ нас учили на славу. И, как известно, знания, заложенные в юности, отпечатываются в памяти особенно хорошо. Так что самые известные латинские поговорки и цитаты в моей голове застряли намертво – ночью подними, выдам их на автомате.
– Хорошо ты его макнул! – стоило нам свернуть за угол, как Андрей тут же сбросил маску служаки, превращаясь в своего парня, – крайне неприятный тип.
– Ты про Бурлацкого? А сам-то его откуда знаешь?
– Да пришлось к ним в Горки-10 несколько раз мотаться за документами. Они на бывшей даче Горького работают, готовят для Юрия Алексеевича какой-то доклад.
– Доклад?
– Ну, и не только доклад, как я понял, – тихо поясняет Литвинов. – Они ведь и для Хрущева что-то писали, я ему тоже от них какие-то документы возил.
– И?..
– Через губу разговаривает, как с прислугой. Другие-то приветливее будут, как этот толстяк Бовин. Цековцы, блин… а сами пьют там, как сапожники!
– Да ладно?!
– Лех, я тебе что – врать буду?! У них там есть Александр Николаевич – так я его вообще ни разу трезвым не видел.
Я пораженно замолкаю – это Яковлев, что ли?.. Но переспросить уже возможности нет, потому что навстречу нам теперь то и дело кто-то попадается. И дальше мы уже идем молча. Только перед самой приемной Гагарина я улучил момент и успел пригласить Андрея на свадьбу.
– Лех, в ЗАГС точно не смогу прийти, прости! Служба, сам понимаешь. А вот вечером постараюсь вырваться, если куда-нибудь не зашлют.
– Хоть вечером загляни, от службы своей немного отдохнешь. Глядишь, и тебе невесту подыщем! – Я подмигиваю улыбающемуся парню.
– Постараюсь вырваться. Спасибо за приглашение!
На этом разговор нам приходится прервать, поскольку Андрей передает меня в руки личной охраны Генсека. В небольшой комнатке парни меня тщательно досматривают и тут же проводят в приемную. А через пару минут и в кабинет.
– Русин! Ну и куда ты пропал?! – приветствует меня Гагарин. – Обещал держать меня в курсе со снежной доской, а сам?
Выглядит Юрий посвежевшим, явно уже обжился в Кремле.
– Докладываю, товарищ Генеральный секретарь! Первые испытания сноуборда прошли успешно! На горных склонах Карпат доска показала себя отлично, нам даже удалось привлечь одного хорошего специалиста к ее испытаниям. На кинокамеру все засняли, сейчас ребята монтируют короткий фильм. Как он будет готов, сразу передам через охрану. Зиловцы обещали сделать еще несколько досок, так что на новогодние праздники мы тоже заберем их с собой в Карпаты.
– Снова в горы? Везет!.. – тоскливо вздыхает Юрий. – А в Москве вообще непонятно, когда снег выпадет. И не вырваться никак из столицы – официальный визит во Францию готовим. Тебя уже в группу включили?
– Включили. Кстати, во Франции отличные горнолыжные трассы. Может, к культурной программе стоит и спортивную добавить? Снимемся для иностранцев, поразим их нашим передовым спортивным снаряжением.
– Идея отличная… – задумывается Генсек. – Надо с помощниками это обсудить.
– Обязательно обсудите! А если начнут бурчать, скажите им, что в Лувре и Версале вы уже были год назад во время неофициального визита, а теперь хотите познакомиться с развитием во Франции зимних видов спорта и тем, как у них идет подготовка к зимней Олимпиаде в Гренобле. По-моему, это вполне нормально для молодого, спортивного руководителя страны. СССР тоже пора начинать готовиться к зимней Олимпиаде-68.
Вижу, что идея моя понравилась Гагарину. Оно и понятно. Иначе чиновники снова начнут водить его по музеям, а современной Франции так и не увидишь. Пока он что-то помечает у себя в блокноте, я, пользуясь моментом, достаю конверт с приглашением.
– Юрий Алексеевич, знаю, что у вас мало свободного времени, но не могу не пригласить вас на свою свадьбу. Если вдруг найдете свободную минутку, мы с Викой будем очень рады видеть вас и Валентину Ивановну среди гостей в Грибоедовском ЗАГСе! Степан Денисович обещал прийти, так что с охраной там проблем не должно возникнуть. Но я, конечно, понимаю, что у вас государственные дела и все такое…
– Женишься?! Поздравляю! – искренне обрадовался за меня Гагарин и бросился пожимать руку. – Молодец! Дело хорошее. Обещать не буду – от моего личного желания теперь не много зависит, – но постараюсь приехать.
– Будем ждать! Но если не получится, мы поймем.
– Невеста-то красивая? – с заговорщицким видом подмигивает мне Юрий.
– Самая лучшая девушка Москвы! Да вы же Вику сами видели на митинге.
– А, точно! И красавица, и умница. Ну, тогда постараюсь приехать…