8 глава
Не помню, чтобы когда-либо в жизни я испытывала такую бесшабашную раскрепощенность, которую подарил мне один-единственный бокал мексиканского коктейля… и два куска ромового торта вкупе с ним. Это было все равно, что стать другим человеком, с которым я прежде не была даже знакома, хотя он и прятался внутри меня все это время!
Мне казалось, зайди сейчас в эти самые двери сам Юлиан Рупперт собственной персоной — я бы призывна ему улыбнулась, он бы подошел ко мне, закружил в пленительном танце — и все, мы больше никогда бы с ним не расставались.
… Но вместо обожаемого мною Юлиана в двери банкетного зала входит его отец. Я замечаю его почти сразу, так как в тот самый момент предаюсь сладостным мечтам о его сыне, якобы, внезапно появляющемся в тех самых дверях. А тут он, Адриан Зельцер, в своем черном костюме, который абсолютно не гармонирует с веселыми тонами мексиканского праздневства, словно в сад к яркоперым павлинам вдруг опустилась ворона… А как же дресс-код? Его вообще не должны были пускать, размышляю я почти обиженно.
Хочу я того или нет, но мысль о нашей неминуемой встрече заставляют мое сердце болезненно сжиматься — все-таки я бессовестно напилась в присутствии его несовершеннолетнего сына. И потому я верчу своего оранжевояркого кавалера во все самые немыслимые стороны, словно оборонительный щит, пытаясь таким образом скрыться за ним от сканирующего зал внимательного взгляда… Не выходит — через секунду я замечаю, как мужчина в черном костюме уверенными движениями рассекает пространство, разделяющее нас друг от друга. Мамочки, мысленно пищу я и отворачиваюсь, делая вид, что все это время даже не знала о его присутствии в зале. Оранжевый Пиджак пользуется моментом и целует меня в шею… прямо за ухом… Приятное чувство, и я почти забываю об ангеле-мстителе, шевствующем по мою душу. Почти забываю…
Могу я поговорить с этой юной леди? — слышу я ледяной голос за своей спиной, и тот, кому этот голос принадлежит, буквально отдирает мои цепкие пальцы от плечей моего кавалера. — Благодарю, — добавляет он, когда ему это наконец удается. Я чувствовую, что до странности не ощущаю своих ног… и заваливаюсь куда-то вбок, практически падаю… К счастью, меня удерживают от падения две сильные руки, а потом я и сама вцепляюсь в черный пиджак их хозяина; от радости за вновь обретенное равновесие я наконец смотрю в глаза Адриана Зельцера и восторженно предлагаю:
А давайте с вами танцевать! — тут я самым постыдным образом икаю. — Уверена, вы сто лет не танцевали…
Становится неловко, но не настолько, чтобы выпустить пиджак мужчины из рук — свалиться на пол было бы еще более неловко. Тот смотрит на меня таким взглядом, что не будь я пьяной — умерла бы на месте, а так ничего, терпеливо его сношу. Говорю же, я стала другим человеком!
В самом деле, чего вы так надулись словно мышь на крупу! Я-то и выпила только один-единственный коктейль и то после того, как меня соблазнили ромовым тортом… двумя кусками, — я пытаюсь показать это пальцами, но едва не падаю, снова вцепившись в пиджак своего спасителя… или ангела-мстителя, сама не знаю, что было бы вернее. — Алекс мне сам подсунул второй кусок… Это он во всем виноват.
В глазах мужчины что-то незримо меняется, я чувствую это уже по давлению его рук, поддерживающих меня за талию. Их тяжесть на моей почти обнаженной коже невероятно приятна… и я пытаюсь припомнить, ощущались ли и прикосновения рук Оранжевого Пиджака такой же упоительной истомой в области моего живота. Память безмолвствует… Странно.
Наконец Адриан Зельцер укоризненно качает головой:
Шарлотта, — произносит он при этом каким-то усталым, замученным голосом, словно я была непослушным ребенком, выходки которого его сильно измучили. — Поедемте домой — вы на ногах не стоите.
Вы опять говорите мне «вы»? — удивленно вскидываюсь я. — Я думала, мы теперь на короткой ноге…
Он одаривает меня полуулыбкой:
Так ты и сама выкаешь мне постоянно. Мне тридцать пять, а не семьдесят…
Тридцать пять, — повторяю я задумчиво. — А выглядите… выглядишь, — поправляюсь я быстро, — намного моложе. И я согласна тоже говорить вам «ты», если только вы… то есть ты не против.
Адриан Зельцер… или просто Адриан — к этому надо привыкнуть — смотрит на меня странным взглядом, который на пьяную голову совсем не просто расшифровать.
Я не против, — произносит он наконец и его руки чуточку крепче сжимают мои бедра.
Сердце в моей груди тоже начинает стучать чуточку сильнее — я говорю «чуточку», поскольку стучать еще неистовее уже физически невозможно. Оно и так на пределе своих сил и возможностей… И что это со мной, в самом деле?
Тогда скрепим наше дальнейшее невыканье танцем! — предлагаю я почти недрогнувшим голосом, утыкаясь тяжелой головой в грудь своего партнера… по танцу. Ткань его пиджака слегка колючая под моей щекой, но теплая и самую малость вибрирующая… от бъющегося под ней сердца. Этот звук такой приятный и умиротворяющий, что я практически растворяюсь в поддерживающих меня объятиях, уплываю в уютное небытие, из которого совсем не хочется возвращаться…
Шарлотта, — зовет меня тихий голос, и я открываю глаза.
Что?
Наш танец закончился, — вокруг нас грохочет заводная танцевальная музыка, — пять минут назад.
Правда? — я замечаю, что мы единственные не двигаемся среди активно танцующих под музыку человеческих тел. — А мне понравилось с вами танцевать, — неожиданно признается алкоголь внутри меня.
Я пытаюсь поймать Адрианов взгляд — возможно, хочу услышать в ответ такое же признание — но он не смотрит на меня, вернее смотрит… только на мою грудь. На гдудь, в самом деле?! Я почти готова возмутиться, но Адриан вдруг берет в руку камею на моей груди и жестко интересуется:
Где ты это взяла?
Эта его жесткость несколько отрезвляет меня.
Мне дал ее Алекс, — лепечу я испуганным голосом. — Камея принадлежала его матери, я знаю…
Адриан еще несколько секунд молча смотрит на украшение в своей ладони.
Это украшение подарил ей я, — смягчившимся голосом произносит он наконец. — Александр не должен был давать его тебе.
Простите, — снова лепечу я. — Я сейчас его сниму… — порываюсь было завести руки за спину и расстегнуть застежку, но едва не валюсь на пол — Адриан вовремя успевает подхватить меня под руку.
Снимешь его дома, — говорит он мне, бросая на камею быстрый, отрывистый взгляд, словно сам ее вид на моей груди неприятен ему. — А теперь, я думаю, нам пора уходить…
То, как переменилось его настроение, отчего-то глубоко ранит меня и я невпопад говорю:
На мне еще и ее туфли. — А через секунду опять же невпопад добавляю: — Франческины мне не подошли — размер не тот. А платье на мне именно Франческино…
Наверное, это звучит очень жалостливо, потому что Адриан приподнимает мой поникший подбородок пальцем и проникновенно произносит:
Это платье тебе очень идет. Ты сегодня очень красивая!
Я пытаюсь улыбнуться сквозь враз навернувшиеся на глаза слезы:
Только сегодня? — бубню я несмело, напрашиваясь на комплемент. Это точно не я… Зачем я это делаю?
Он улыбается мне все той же утомленной полуулыбкой:
Ты всегда красивая, Шарлотта. Красива в своей эксцентричности и вечном стремлении попадать в различные мелкие неприятности… Пойдем уже, горе ты мое луковое! — он обхватывает меня за талию, и мы бредем с танцпола, словно покидаем поле боя — санитар выносит раненого из-под обстрела врага. Картина маслом… Надеюсь, я никогда не увижу себя на просторах Youtube, обжимающейся с Оранжевым Пиджаком! От этой мысли я стону в голос, и Алекс, поджидающий нас у выхода из зала, в своей обычной манере интересуется:
Что, нехорошо, подруга? А мне тут тебе тортик просили передать… с ромовой пропиткой, прямо как ты любишь.
Выброси его в мусорку, — стону я в сердцах, абсолютно не готовая к батальным перепалкам с Алексом. — Я больше никогда не стану есть торты… в незнакомых местах.
Я испеку тебе правильный торт, — заговорнически сообщает мне парень, насмешливо изгиная бровь.
Всенепременно, — отзываюсь я и вдруг вижу бабочку — Цетозию Библис, вспомнила! — пархающую над нашими головами. — Бабочка, — восклицаю я тут же, закидывая голову как можно выше. — Посмотрите, это наша бабочка! — мои ноги в туфлях на высоком каблуке подкашиваются, и я заваливаюсь назад, выпустив на секунду поддерживающее меня плечо.
Шарлотта, ты невыносима! — возмущается голос надо мной, и я понимаю, что лежу на чьих-то руках… на Адриановых руках, если быть точной. Благодать! Алекс где-то внизу тихо посмеивается… надо мной, конечно же, но мне все равно. Я приникаю головой все к той же шершавой материи уже знакомого мне пиджака и тихо произношу:
Не такая уж и невыносимая — по-моему, вы… то есть ты несешь меня и не особо утруждаешься.
Слышу, как похихикивания Алекса становятся еще чуточку громче. Ну и пусть, мне так хорошо сейчас, что не хочется забивать голову посторонними мыслями. Подумаю об этом завтра… За — втра. На трезвую голову. А пока я закрываю глаза и вдыхаю незабываемый аромат мужского парфюма, от которого моя голова кружится еще чуточку сильнее.
В очередной раз за недолгое время я просыпаюсь в незнакомом мне месте: это даже не комната Алекса, на диване в которой я спала в прошлый раз, нет, я лежу на большой кровати, заботливо прикрытая одеялом, а на прикроватной тумбочке — стакан и таблетка «»аспирина». Это ненавязчивое напоминание о моем вчерашнем дебоше заставляет меня болезненно скривиться, и я мгновенно ощущаю гулкую пульсацию в голове и сухость во рту, от которых кривлюсь еще больше. Ну и гадость это утреннее похмелье! Да кто в трезвом уме и доброй памяти захочет добровольно обречь себя на подобное?! Точно не я.
Тут новая мысль простреливает мой мозг буквально навылет: как я оказалась в этой комнате и что на мне сейчас надето… то есть надето ли вообще. Я опасливо приподнимаю край одеяла и с облегчением выдыхаю — платье на мне. То самое прелестное платье, в котором я чувствовала себя сказочной принцессой и которое теперь похоже на измятый кусок непонятно чего… Мамочки, как же я теперь верну его Франческе?!
Приподнимаюсь и кладу в рот приготовленную для меня таблетку, запиваю ее водой.
На стуле около кровати лежит моя вчерашняя одежда, на ней — листок бумаги с единственным словом «ванная» и стрелкой в сторону белой двери справа от меня. Стягиваю изувеченное платье и направляюсь по стрелке: там нахожу стопку полотенец и другие банные принадлежности… Расцеловала бы того, кто все это для меня приготовил!
После душа и таблетки «аспирина» начинаю ощущать себя практически нормальным человеком, только отчего-то так стыдно на душе, словно я виновата перед всем человечеством в целом, а не только перед Алексом и его отцом в частности. Ох, его отец… Воспоминания разрозненными пятнами мелькают перед моими глазами, выхватывая то один болезненный эпизод, то другой… Вот тебе и тихоня-музыкантша! Хорошо хоть не полезла танцевать на столе и на том спасибо.
Подхожу к дверям и прислушиваюсь — дом хранит странную неподвижную тишину, словно забывшийся глубоким сном мастодонт. Надеюсь, Франчески нет дома или она, возможно, еще спит, к примеру… тогда мне удастся тихонько улизнуть и избежать вполне заслуженного линчевания. Который сейчас час?
Десять утра. Десять утра! Десять утра… Я воровито прячу зеленое платье под одеяло и выхожу из комнаты. Не знаю, куда мне идти и потому направляюсь в сторону Алексовой «берлоги», возможно, он уже там, но еще на лестнице слышу, как кто-то гремит на кухне посудой и оттуда раздаются тихие голоса… Я подкрадываюсь и прислушиваюсь к ним.
… Это было безответственно, — слышу я голос Адриана Зельцера, — она отвечала за тебя и должна была вести себя соответственно. — Я понимаю, что речь идет обо мне и мгновенно меняюсь в лице. — А если бы меня не было в городе, кто бы тогда отвез вас домой?
Юлиан? — делает предположение его сын.
Юлиану самому нужна нянька, — отмахивается его отец, и я почти вижу, как он хмурит свои красивые брови. — Я думал, что могу положиться на твое благоразумие, но, выходит, это не так. И меня это сильно огорчает, сынок. Шарлотта тоже казалась мне вполне приличной девушкой…
В этот момент я так сильно клацаю зубами, что, боюсь, прокусываю себе губу до крови.
Она не виновата, отец, — вступается за меня парень, чем заслуживает мою вечную благодарность. — Она сразу сказала, что ей нельзя пить… и она не знала, что торт с ромовой пропиткой. Слушай, — он виновато понижает звук своего голоса, — если уж на то пошло, то это я подсунул ей второй кусок этого злополучного торта…
Тут его отец, должно быть, вопросительно вскидывает брови, так как парень стремительно добавляет.
… Просто хотел, чтобы она немного расслабилась. Ей это было нужно! Думал, она преувеличивает, говоря что пьянеет от ложки алкоголя, но ее действительно развезло, а потом тот парень с огромными усами уломал ее на одну «Маргариту». Не сердись на нее, ладно? Это мне не стоило экспериментировать на ней. Хочешь злиться — злись на меня.
Следует непродолжительное молчание, а потом мужчина, как будто бы утомленный данным спором, спокойно произносит:
Я ни на кого не злюсь, Алекс, просто ты должен осознавать, что у каждого нашего поступка есть свои далеко идущие последствия…
Ты о мамином украшении?
И о нем тоже. Мне было тяжело видеть его на чужой, незнакомой девушке…
Чужой и незнакомой? От этих слов мое сердце пропускает удар и болезненно замирает в груди.
Шарлотта нам не чужая, — снова заступается за меня парень. — Иначе разве допустил бы ты ее визиты в наш дом и наше с ней общение… Я просто хотел сделать ей приятное. Согласись, в этом не было ничего плохого?
Ты дал ей мамины вещи, — твердо произносит его отец.
И что? — тут же вскидывается Алекс. — Она бы хотела, чтобы кто-то достойный носил их вместо нее.
Ты считаешь, Шарлотту достойной этого?
А ты сам? — отвечает парень вопросом на вопрос. — Мне казалось, вы вчера очень мило там танцевали… Прямо сладкая парочка…
Не смешно, — отрезает его отец серьезным голосом. — Девчонка была пьяна и не знала, что творит…
Ты тоже был пьян, когда прижимал ее к себе и заботливо прикрывал одеяльцем в гостевой комнате?
Они замолкают — должно быть, сверлят друг друга убийственными взглядами, понимаю я с неожиданной догадливостью. Сама я стою ни жива ни мертва, почти желая, чтобы земля подо мной разверзлась и поглотила меня целиком…
Похоже, не одной Шарлотте ударил в голову ромовый торт, — саркастически припечатывает Адриан Зельцер, и я слышу его быстрые шаги в мою сторону. К счастью, у порога он останавливается и желчно добавляет: — От этой девушки в нашем доме все идет наперекосяк… возможно, будет лучше, если ты прекратишь ваше с ней общение.
Лучше для кого? — в тон ему осведомляется его сын.
Для всех, Алекс, лучше для всех нас, — отвечает тот и выходит из кухни быстрым, торопливым шагом. Я едва дышу, спрятавшись в узком простарнстве за дверью…
Значит, из-за меня все идет наперекосяк, думаю я с внезапным ожесточением, значит, Алексу было бы лучше пересать со мной общаться, мысленно негодую я, значит, я безответственная и не совсем приличная девушка… Девчонка, он назвал меня девчонкой. Пропади оно все пропадом!
Я отталкиваюсь от стены и захожу на кухню. Алекс вскидывает на меня напряженный взгляд — должно быть, думает, что это вернулся его отец, но, заметив меня, тут же расплывается в приветливой улыбке.
Доброе утро, подруга! Как себя чувствует твоя голова? Очень болит?
Твоя таблетка пришлась очень кстати…
Он недоуменно вздергивает свои брови, но уточнять ничего не берется. Значит, это был его отец…
И платье абсолютно испорчено, — добавляю я следом. — Надеюсь, оно не очень дорого стоило…
По лицу Алекса понимаю, что надеяться на это он бы не стал, и я прибавляю к списку своих пригрешений еще и порчу чужого имущества в особо крупных размерах. Адриан прав: я просто ходячее недоразумение!
Да ты не волнуйся по пустякам, — оптимистично заявляет мне парень, размешивая что-то в высоком мерном стаканчике. На столе перед ним — три свежеиспеченных бисквитных коржа. — Я верну платье на место, так что Франческа ничего и не заметит…
На душе жутко муторно — хоть караул кричи.
Как я могу не волноваться, — в сердцах восклицаю я, — когда твой отец меня на дух не переносит… По-моему, он меня ненавидит… и с тобой видеться запретит… А если и не запретит, то Франческа меня точно прибъет. Это как пить дать!
Алекс отвлекается от своего кулинарного действа и пристально смотрит на меня.
Подслушивала? — спрашивает он просто, и я утвердительно киваю головой — врать бесполезно. — Знаешь, что говорят про тех, кто подслушивает?
Знаю, — раздраженно кидаю я, складывая руки на груди. — Можно услышать много неприятного про себя, что со мной сейчас и случилось.
Он отводит свой взгляд в сторону, покачивая головой.
Слушай, ты не бери это в голову, ладно, — говорит он при этом, бросая на меня почти грустный взгляд. — Отец всегда делается таким желчным, когда хоть что-то напоминает ему о маме… Это его защитная реакция. Просто надо перетерпеть и все, понимаешь?
Нет, не понимаю, но вслух ничего не говорю.
Отец был сильно сломлен после маминой смерти… и потому мы почти не говорим о ней… А эти вещи, которые я дал тебе… он просто вспомнил, и это причиняет боль, — Алекс говорит отрывистыми фразами, так что я понимаю, насколько ему самому непросто говорить об этом. — Когда нам больно, мы становимся нетерпимее к чужим ошибкам… Не суди его строго.
Все это слишком сложно для меня, хотя я и могу понять боль от потери любимого человека: я лишилась сразу обоих родителей и до сих пор ношу этот груз в своем сердце, но что значит потерять любимую женщину… любимого мужчину — этого я не знаю. Могу лишь отчасти догадываться…
Что ты делаешь? — интересуюсь я, чтобы сменить тему нашего разговора. — Надеюсь, не печешь мне обещанный вчера торт? У меня нынче аллергия на торты.
Тот благодарно мне улыбается — тоже рад смене темы нашего разговора.
Так ты помнишь то, что было вчера? — с хитринкой во взгляде любопытствует он. — Все-все до мельчайших подробностей?
Я помню, как вдыхала запах его отца, уткнувшись в материю его пиджака, как сладко замирала от касания его сильных пальцев к моему телу и как рассматривала бабочек, лежа на его сильных руках…
Помню, что ты обещал мне торт — все остальное словно в тумане.
Он делает вид, что верит мне, хотя мы оба знаем, что это не так. Вчерашний вечер я помню слишком хорошо… Лучше бы и в самом деле забыла о нем.
Хотел бы порадовать тебя, сказав, что этот торт для тебя, Шарлотта, но, боюсь, это было бы неправдой. Я испек его для своего друга — у него сегодня день рождения.
У твоего друга день рождения? — удивленно вскидываюсь я. — И где он живет, это твой друг?
В Мюнхене.
Что? Ты меня разыгрываешь.
Ничуть. Даже и не думал.
А как же торт?
Что торт?
Ты делаешь для него торт… Как ты собираешься его ему передать?
Никак. Он задует свою свечу по Скайпу, — невозмутимо отвечает мне Алекс. — А потом ты сможешь съесть хоть весь торт целиком.
Я смотрю на него как на самого настоящего безумца: как на Безумного Шляпника в образе парня на инвалидной коляске.
В таком случае мог бы обойтись и кексом, — скептически произношу я.
Нет, — возражает мне парень с лапаткой для крема в руках, — это было бы уже не то.
А вертуальный торт через Скайп — это, по-твоему, самое то? — восклицаю я возмущенно. — Твой друг должен непременно попробовать свой торт, — добавляю я категорично. — Иначе какой же это подарок?!
Алекс посмеивается над моим возмущением с таким снисходительным видом, словно я несу самую несусветную чушь в мире.
Предлагаешь переслать ему мой торт через 3D-принтер? — осведомляется он насмешливо. — Или переслать с голубиной почтой? Или…
Или поехать и вручить ему свой торт лично! — прерываю я поток его словоизлияния.
Улыбка медленно сходит с Алексова лица — мне непривычно видеть его таким. Такое чувство, словно я задела его за живое…
Это невозможно, — говорит он просто. — Отец ни за что не повезет меня сегодня в Мюнхен.
Он, возможно, и нет, а я повезу! — запальчиво выдаю я, упирая руки в бока. — Тут всего-то час-полтора езды — мы легко с этим справимся. Собирайся в дорогу, мой юный, насмешливый друг, новые впечатления ждут нас! Охо-хо. — Но Алекс совсем не кажется убежденным моим внезапным порывом и смотрит на меня все также скептически и почти разочарованно.
Отец не отпустит нас с тобой в Мюнхен, даже не надейся.
Я утратила его доверие?
Есть такое дело, — нехотя признается Алекс.
В таком случае возьмем его с собой, — заговорническим шепотом предлагаю я, хитро подмигивая ошарашенному парню.
Но как?
Похитим его прямо из дома, — вхожу я в некий раж, которому сама и удивляюсь. — Свяжем. Заткнем рот старым носком… тем самым с рождественским оленем. Закинем в багажник вашего «фольксвагена» и будем вести до самого Мюнхена, рассказывая ему жуткие истории про пьяных девушек в зеленых вечерних платьях.
А ты много таких историй знаешь? — решается уточнить Алекс, включаясь в мою игру.
Я многозначительно поигрываю бровями и говорю:
Достаточно, чтобы устроить твоему отцу жизнь… наперекосяк! — цежу я зловещим шепотом и яростно сверкаю глазами, вызывая у Алекс пристуа неудержимого хохота.