Глава 4

Марк

В нос ударяют запахи весны. Апрель выбивает из-под ног оставшиеся льдинки и сырость, отчего на улице становится сухо и тепло.

Как я и думал, наши встречи с Мариной проходят строго после ее работы. Сегодня мы с Юлей заехали за ней на машине в цветочный и направились вместе к Нижнему парку. Не всегда же по загазованным улицам гулять.

Вечерние огни вот-вот зажгутся, темнеет еще рано. По парку носятся велосипедисты, на лавочках сидят подростки. Марина, обхватив мою руку, идет рядом, Юля впереди мчит на самокате. Странно, но дочь совсем не удивляет тот факт, что я с Мариной. То ли она всерьез увлечена самокатом, то ли дети рассуждают лучше нас, взрослых. В общем, идем мы по дорожке в парке прогулочным шагом и вдыхаем ароматы весны. В городе наступает то время, когда заходить домой совсем не хочется. Во мне просыпается что-то легкое и романтичное, ощущаю себя на пятнадцать лет младше. Иначе говоря, влюбился?

Марина кажется мне еще прекрасней. Ее белые локоны вьются и ложатся на легкий плащ сверху, зеленые глаза сверкают каким-то неистовым блеском, губы застывают в загадочной улыбке. Так и хочется их поцеловать! Но не решаюсь, у меня адаптация к отношениям протекает медленно.

— Как хорошо… — протягиваю я и на секунду закрываю глаза.

— Да, обожаю Нижний парк, очень уютный. Жаль только, что колесо обозрения сегодня на техобслуживании, Юле бы понравилось, — рассуждает Марина.

— Пап! Пап! Я на качели! — с небольшого расстояния оповещает криком Юля и несется на самокате к карусели.

Она запрыгивает на большие качели и начинает дергать ногами, чтобы раскачаться. Делать нечего, приходится помочь. Запускаю механизм маятника, и мы с Мариной идем дальше. Она кладет голову мне на плечо. Боюсь радоваться, вдруг это не от любви ко мне, а потому что ей плохо?

— Ох уж это интересное положение… Хочется сигарет и шаурмы! — жалуется Марина.

— Сейчас будет!

Оставляю Марину на лавочке, а сам лечу к ближайшей забегаловке за шаурмой. Во мне просыпаются внезапное рыцарство, чрезмерная забота и желание создать для Марины комфортные условия. Мне очень хочется, чтобы она улыбалась.

…У Кати тоже вкусы во время беременности менялись. Будучи с Юлькой в животе, она полюбила селедку под шубой и сливы, такие огромные, темно-синие. Каждый вечер после работы заезжал в магазин за ними. А как Катя радовалась им! Словно я годовую зарплату получил за раз. И голова у Кати нехило кружилась, бывало, что она падала в обмороки. Туалет — вообще больная тема! Я еще шутил, что пора бы затариться памперсами…

— Вот твоя шаурма. С сигаретами, извини, не помогу, — говорю я и сажусь к Марине на лавочку.

— Марк, спасибо! Чего себе не взял?

— Не хочу. Ты ешь.

Марина впивается зубами в шаурму и смачно кусает. То, как она ест, вызывает во мне аппетит. По ее стонам восторга кажется: это — лучшее, что она когда-либо ела. Сама по себе картина, когда твоя любимая женщина ест, вызывает спектр эмоций. Что-то вроде радости с удивлением. Марина — настоящая, не те бесячие бабы, которые только и делают, что подсчитывают свои калории, потом промывают мозги своим мужикам. Типа: зачем он ее так накормил, ведь завтра придется серьезно попотеть в спортзале.

Именно поэтому сижу и радуюсь Марининому аппетиту. Осторожно убираю ее волосы с лица, чтобы не испачкались. Она смотрит на меня, и я вижу, как на ее губах остаются усы от соуса. Улыбаюсь.

— Что? — смотрит она на меня.

— Соус, — показываю на себе то место, где расположились ее съедобные усики.

Марина смеется и начинает оттирать их салфеткой. Помогаю. Нежно касаюсь пальцами ее лица. Все равно непривычно. До сих пор не могу понять, как это произошло с нами?! Как два одиночества встретились?

Марина отвлекается на телефон, чтобы пообщаться с Ромой. Стараюсь не слушать, о чем они говорят. Но голос у Марины становится тревожным, взволнованным. Ко всему прочему Рома сбрасывает звонок на полуслове матери.

— На него не похоже, — думаю вслух.

— Это точно. С ним что-то происходит. Он перестал делиться со мной своими делами, — признается Марина. — Рома не говорил, зачем ему эти ваши тренировочные бои?

— Самозащита. Марин, пусть. Это в жизни всегда пригодится.

— Знаю, просто… Не к добру это все. Я слышала, что семья Полины уезжает из Липецка летом. Как бы Ромка чего не удумал.

— Хм, парниша с ее матерью до сих пор вместе? — удивляюсь. Казалось бы, после такого разноса в кафе люди не могут продолжать жить по-обычному.

— Да. Более того, Кравцов так извернулся, что не подкопаешься. Кольцо он снимает на работе, потому что это его рабочий образ, образ холостяка. По ночам с коллегами он придумывает новые номера, а я вообще дебильной фанаткой оказалась, от которой Сережа пытался отвертеться! — эмоционально произносит Марина.

Не думаю, что ее трогает эта ситуация. Скорее всего, она переживает за Рому. Осторожно беру ее руку и глажу пальцами. Мне хочется убить этого Сережу, неплохо он ей нервы помотал. И сколько еще помотает. Прикладываю ее кулак к своим губам и целую. Марина резко дергается и хохочет.

— Щекотно!

— А так?

Начинаю специально тереться щетиной о ее руку. Марина пытается ее вырвать, но смех отбивает все силы. Время замирает. Вся боль, которую я пытался сдерживать эти годы, уходит, когда я рядом с ней. Пока мы сидим на лавочке и смеемся, происходит маленькое чудо. Оно охватывает нас и перемещает в другой мир, где у меня не умерла жена; где Марина не залетела от другого; где у нас нет прошлого. Только настоящее, наполненное смехом и улыбками. Правда, резкая переменчивость ее эмоций заставляет постоянно быть начеку, но это закаляет. Я живу, чувствую, что снова живу.

— И долго вы тут будете миловаться?

Отвлекаемся от игры и видим перед собой Юлю. Она стоит у лавочки серьезная, со скрещенными руками на груди. С подозрением смотрит на нас.

— Всё играетесь? Ведете себя, как маленькие. Я бы на вашем месте задумалась о свадьбе. Например, вот где мы будем жить — в Марининой квартире или в нашей? — Юля продолжает строить из себя сваху. Но ее настрой только смешит. Мы прячем улыбки и принимаем важный вид.

— Думаю, в нашей, — на полном серьезе заявляю дочери.

— Роме свою комнату не отдам, ясно?

— Ясно, — киваю.

— То-то же. Я его знаю! Накладёт мне в шкаф этих журналов с тетями, а ты подумаешь, что это мои! Не позволю! — говорит Юля и после убегает на зов какой-то девочки на площадке.

Так рассуждает моя дочь. После ее слов мы сидим уже не такие веселые, каждый думает о чем-то своем. Ибо настолько далеко мы еще не рассуждали. Одно дело — сидеть вместе на лавочке, и совсем другое — вместе жить. Пытаюсь представить себе эту картину: Марина с утра до вечера ухаживает за новорожденным малышом, но на ужин мы все собираемся за одним столом. Юля все также щебечет без умолку; Рома, поступив в институт, взрослеет день за днем и становится ей братом; я наставляю детей как отец и глава семьи; Марина смотрит на нас зоркой орлицей и следит, чтобы все мы были счастливы, моя главная хранительница семейного очага…

— О чем задумался? — интересуется Марина.

— Да так, о будущем, — мои фантазии опасно рассказывать ей, вдруг наши представления о семье резко расходятся?

— Двенадцатого апреля пойду в больницу.

И снова Марина выталкивает меня из уравновешенного состояния. Как, в принципе, и саму себя. Ее руки начинают дрожать от волнения. Она старается, чтобы голос был обычным, но на «больнице» он садится. Марина прячет в себе невыплаканные слезы. Ее это беспокоит, меня тоже.

— Я могу пойти с тобой, — иду на риск.

— Лучше отвези меня и подожди рядом с клиникой, хорошо? Стоп, у тебя же работа!

— Ничего, Костик позамещает меня часок, — успокаиваю ее. Меня преследует странное чувство, будто я должен вмешаться. — Ты уверена, что хочешь прекратить свою б… свое положение?

— Вполне. У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Ты опять? Марк, мы это обсуждали. Как мне потом прикажешь жить со знанием, что это не твой ребенок?!

— А ты хотела бы? В смысле, чтобы мы с тобой?

Марина усмехнулась и перестала злиться. Мне удалось смутить эту женщину и покрыть ее щеки румянцем. Все-таки она полна сюрпризов. На свидании в кафе без всякого смущения заявляла, что у нее болит грудь, потом соблазнила меня поцелуем, а теперь сидит и краснеет из-за, казалось бы, достаточно адекватного вопроса. Если люди живут вместе, разве у них потом не появляются дети? Размышляю как ребенок. Рядом с Мариной трудно быть прежним, она сносит в моей голове ветхие постройки и уже готовит план для нового строительного проекта. И все это смешивается с чувствами и эмоциями, которые я к ней испытываю. Интересно, что происходит в ее голове?

Мы поднимаемся с лавочки и идем не спеша в сторону площадки с качелями. Там Юля совсем загоняла новоиспеченную подружку. Девчонки носятся друг за другом на самокатах, играя в салки. Фонари освещают их силуэты в темноте. Наши тени вырастают на дорожке огромными горами с ногами. Я чуть выше Марины. И она, как гора, выглядит намного изящнее меня. Кажется, мы проходим по парку уже десятый круг, и нам всё еще мало. Я никак не могу надышаться весенним теплом и теперь такими знакомыми духами с ароматом груши.

— Ты скучаешь по жене?

Наверное, этот вопрос застает меня врасплох, и мое тело пробивает током. Мощный разряд заполняет меня до предела. Я начинаю задыхаться в молчании, не осмеливаясь подобрать ни единого слова. Марина решила поговорить о Кате. Оно и понятно, это важно. Она хочет узнать, насколько со мной все хреново. Прощупывает почву. Уж кто, как не Марина, понимает, что моя временная «импотенция» связана с психологической травмой — утратой жены.

— Я ее часто вспоминаю. Бывает, что у меня непроизвольно включаются флешбэки в голове, которые возвращают в прошлое. Мы хорошо жили, как обычные люди. И ссорились, и мирились, ничего плохого не могу сказать об этом.

— Зачем плохое? Плохое не нужно. Просто я заметила, что ты иногда выключаешься. Будто видишь призрака. Ты очень странно смотрел на меня, ну, в тот день, когда я была в твоей постели…

— Нет, в тот момент я не видел Катю, самолично оказался идиотом.

— Если вдруг тебе захочется поделиться чем-то таким, знай, я готова выслушать, — Марина поворачивается ко мне и заслоняет собой дорогу, что впереди.

Ее зеленые глаза бродят по моему лицу, они ищут безмолвные ответы. Я стараюсь оставаться спокойным, но процессы внутри уже запущены. Это легко можно сравнить с тем, как зомби начинает жрать мозги и уже не может остановиться.

За болью боль. Все ночи, которые я провел около Кати, были без сна. Чтобы как-то ее отвлечь, я пытался с ней разговаривать, но это не помогало. Моя жена перестала принадлежать себе. Она находилась в больных припадках, и ей чудилась смерть. Катя указывала на нее пальцем и просила прогнать. В такие моменты мне становилось особенно страшно.

Юля прибегала, когда спать становилось совсем невыносимо. Тогда я возвращал ее в кровать, садился рядом и рассказывал сказки. Дочь быстро засыпала под мой голос, и я шел снова к Кате. Поил ее, менял за ней постель, крепился, когда в комнате пахло мочой и рвотой. Ведь пахло чем угодно, только не счастливым браком. Болезнь уничтожила все то, что мы выстраивали с Катей по кирпичику и называли семьей. Совместные поездки на природу превратились в совместные походы в больницу; пылающие страстью ночи превратились в ночные кошмары с убийственными стонами и криками; все праздники в календаре автоматически сменились на дни для умирания.

Катя хотела уйти из жизни каждый день. С утра и до ночи. Днем с женой сидела моя мама. До тех пор, пока я не вернусь с работы и не сменю ее. Мама вынимала из Катиных рук великое множество предметов: ножи, шариковые ручки, горсти таблеток, ножницы, даже намеренно расколотый бокал. При мне Катя не решалась проявить свою сущность, только просила убить. Потом в комнате снова появлялась Юля, и Катя замолкала. Пускала тихие слезы, наблюдая за своей дочерью. Она толком не успела с ней наиграться, побыть ее матерью, когда жизнь приказала им в срочном порядке попрощаться. Я видел в ее глазах сожаление и чувство вины за то, что ей придется скоро уйти и маленькая дочь останется без матери.

— Ну вот, снова завис. Марк, все нормально? — голос Марины врезается в меня свежим ветром.

— Да, да. Просто устал. Где Юля? Нужно потихоньку ехать домой, — это всё, что я могу себе позволить ей сказать.

Юля

— Желтая! Красная! Серая! Желтая! Красная! Серая!

Перепрыгивать серые камушки на дорожке не так просто. Красных и желтых камушков оказывается намного меньше, чем серых. Но от этого становится еще интереснее. Там, где я не могу перепрыгнуть, мне помогает бабушка. Правда, сначала она помогает, а потом ругается, что я висну у нее на руке.

— Юль, ты мне руку оторвешь! — со смехом возмущается моя бабулечка.

Приходится придумать что-нибудь другое. Ко всему прочему бабушка встречает другую бабушку, поговаривают, что они учились вместе. Теперь двое встают столбами, ни вправо — ни влево сдвинуться не хотят. Подергав бабушку за руку, оставляю это дело и рыскаю в поиске новых приключений.

Сегодня мы устали. Бабушка повела меня после школы в торговый центр. В первую очередь, конечно, чтобы купить мне и себе платья. Но меня больше привлекало то, что в магазине есть батуты и детский городок, где можно полазить, побегать, покататься на чем угодно. Там я обзавелась еще двумя новыми подписчиками, то есть подружками, которые, чтобы меня не потерять, подписались на мой канал на «Ютубе».

Теперь я и бабушка уже полчаса стоим на парковке у «Ривьеры» и никак не можем «сделать ноги». Назойливая бабушкина тетя эмоционально шевелит тонкими полосочками вместо бровей и говорит скрипучим голосом. Да, а еще она иногда покрякивает, когда смеется. Ну просто набор всевозможных звуков в одном человеке! Поэтому мне и приходится отойти в сторону. Как вдруг:

Два кусочка пиццы, виноградный чай,

Ты сидишь одна, и на тебе печальный смайл,

Всюду серые лица, а я уже успел влюбиться

В тебя...

Ну до Вани Дмитриенко здесь явно далеко, музыкант не дотягивает голосом, зато игра на гитаре звучит чудесно. Продираюсь через толпу, чтобы попасть в ее центр. Мне везет, потому что я довольно проворная, везде пролезу. Сную между незнакомцами, представляю, что я — Маугли в джунглях, который прыгает по лианам. Как те обезьянки, как же их звали? Что-то не могу вспомнить…

Добираюсь до эпицентра звучания гитары и фальшивого мальчишечьего голоса. А, ну все понятно, это же Рома Пономарев! И его девушка. Точно! Обезьян звали бандар-логи. Уж не знаю, почему вспоминаю об этом, когда разглядываю Полину. Наверное, это как-то связано.

— Привет, Боцман! — ору уличному музыканту.

Рома кидает на меня взгляд и кивает. Ну вот, снова превратился в Бегемота! Ох уж эта слава, подписчики, аплодисменты, зазнался парень со своей мартышкой. То есть обезьянкой. Хотя у Полины модный лук. Рубашка-обманка, поверх которой худи оверсайз, джинсы-бойфренды и белые слипоны. Все это дополнено короткой черной косухой и смоки айсом. Нужно будет попробовать взять у нее парочку уроков по макияжу. Папа пока не разрешает пользоваться косметикой, но мне скоро восемь! Как он не понимает? Это тот самый возраст, когда помимо естественного обаяния, нужно подключать вспомогательные средства.

Я жду, когда толпа перестанет золотить Ромин чехол от гитары и разбредется по своим делам. Это все равно происходит быстрее, чем бабушкин разговор. Оглядываюсь и прикидываю, сколько времени у меня еще осталось. Похоже, много — бабушки переместились на лавочку. Подхожу поближе к местному Биберу.

— Сыграй Саламандру! — прошу его.

— Это какую? — боцман кривит лицо.

— У-у, темнота! Эта песня сейчас в топе, ее Mia Boyka поет.

— «Не боялась заходить в огонь Саламандра и найти хотела самый яркий из костров»? — напевает Полина.

— Вот, учись! В отличие от тебя с твоей Бандар-логой есть, о чем поговорить!

Полина и Рома удивленно переглядываются. Блин, забыла им сказать, что у Полины теперь тоже есть прозвище. Ну ничего, она постепенно привыкнет.

Эй! Они же вместе! Кто-то мне говорил, что им нельзя видеться. Выходит, Боцман послушался моего совета? Улыбаюсь ему украдкой, заслужил. Потом он начинает играть какую-то мелодию, и мне хочется потанцевать. Расстегнув ветровку, демонстрирую свое новое платье. В таком образе любой танец будет смотреться лучше. К музыкантам снова подходят люди. Они смотрят на Рому и Полину, но все же больше задерживаются взглядом на мне и моих отточенных движениях. Не зря я в садике в танцевальную секцию ходила! Прохожие радуются моему искусству и бросают деньги в чехол. Полина снимает этот номер на телефон. И это правильно: когда появляется камера, я начинаю стараться еще больше. Теперь намеренно прыгаю перед телефоном и еще интенсивнее танцую всем телом. Это видео по-любому будет залито к Роме на канал, а у него там пол-ляма подписчиков. Совсем недурно.

— Ю-ю-юля! — кричит моя бабушка.

Останавливаюсь и начинаю ее искать. Голос пронесся близко. Это бабушка кое-как пробралась через новую толпу и увидела меня танцующей.

— Ребятки, извините, она вам тут не мешает? — спрашивает у Ромы бабушка.

— Ба, вообще-то я им тут деньги помогаю зарабатывать! — почти обижаюсь я.

— Здравствуйте. Нет-нет, она правда помогла, — защищает меня Рома. Он берет из чехла сотку и протягивает ее мне. — Держи на мороженое.

И я таю. Хоть и Бегемот, но хороший. Мороженым угощает. Мнусь, думая, сказать ему, что скоро мы все будем жить в одной квартире или подождать? Сказать или приберечь на потом? А-а, потом! Пусть поет пока про свою пиццу. У мальчишек психика слабая, еще того гляди крыша поедет, и придется сдавать нашего Ромку на опыты. Здесь нужно как-то поаккуратнее намекнуть про намечающуюся свадьбу. Папа, конечно, утверждает, что я навыдумывала себе. Ну да, ну да. Навыдумывала! Он сам на днях Марину выгуливал в Нижнем парке, угощал ее шаурмой и щекотал бородой! Или мне это приснилось? Одним словом, взрослые. Думают, что им можно придумывать для таких как я сказки, и мы будем верить каждому слову. Дудки! Непозволительно держать ребенка в неведении. Обязательно выведу этих взрослых на чистую воду!

Беру за руку бабушку и веду на автобусную остановку. Сама же ведь заблудится. Иначе зачем она каждый раз спрашивает:

— Юленька, а где же у нас тут остановочка? Ты не знаешь, деточка?

Амензия у бабушки, не меньше. Потому что у «Ривьеры» мы гуляем чуть ли не каждую пятницу, там какая-то скидка для пенсионеров в этот день.