Глава 1

Марк

— Костян, харэ курить, давай, тут еще немного осталось!

Мой напарник послушно тушит бычок о пепельницу в виде черепка, после чего выходит с балкона и возвращается ко мне в комнату. Через парочку наших визитов она превратится в супружескую спальню. Не то чтобы мы тут роскошную кровать ставим, этим пусть занимаются грузчики или любители мебельного конструктора. Хотя за дополнительную плату можем и не такое сотворить… Но в этот раз мы больше по отделке: шпаклюем-грунтуем стены, клеим обои, заменяем оконный блок. Сегодня мы с Костяном закончили монтировать потолок из гипсокартона, оттого все с головы до ног в белой пыли. Если приеду таким к родителям, Юля решит, что я привидение. Отмыться бы.

— Куда собрался? А мусор за собой убрать? — кричу напарнику.

Ну и молодежь! В начале этого года взял к себе в команду Костяна. Я делаю основную работу, а он на подхвате. Так Костик вроде ничего, но ленится. Ему всего двадцать семь лет, еще жизни не знает. Не понимает, что к людям нужно по-человечески: насвинячил им в комнате белыми ошметками и полетел счастливый отдыхать. А вот хрен тебе! Вручаю ему промышленный пылесос, и следующие минут пятнадцать коллега елозит им по полу.

Хозяйка квартиры частенько заглядывает к нам в комнату с вопросами или просто так, оценить работу. Услышав шум пылесоса, она, конечно же, забегает посмотреть. Жестом киваю ей, что заканчиваем. Посмотрите-ка, тоже радуется! Наверное, мы ей надоели своим шумом и руганью. Я хоть как-то стараюсь сдерживать скверные словечки, это у меня привычка из-за Юли (заменяю матные слова на «фак»), а Костя не стесняется, ему сапожники — не ровня. Матерится так, что у меня вянут уши. Свято надеюсь, что хозяйка квартиры хотя бы какое-то количество ругательств пропустила мимо, иначе ведь прицепится крепкое словцо, как Юле «фигня». Фигня… Да, забавно получилось, Марина заставила меня улыбнуться в тот день.

Та самая Марина, соседка по этажу. Знаем друг друга лет десять, если не больше. Я видел ее когда-то с маленьким Ромкой, теперь вон какой пацан вырос (иногда по вечерам отрабатываем с ним приёмчики). В начале марта мы с Мариной неплохо общались, но уже тридцать первое число, и она избегает меня. После той потасовки в кафе, когда я разнимал ее Ромку с каким-то белобрысым типом, что-то изменилось. Она не отвечает на мои сообщения, неохотно здоровается, если случайно встречаемся в подъезде. И мне это выносит мозг! Будто я ее обидел, а чем — догадайся сам. Нет, чтобы сказать, вечно нужно ходить и молча злиться. Да и в самом деле, что я завожусь? Не общались десять лет, с чего бы теперь начинать?

Грязной ладонью провожу по лицу, зная, что делаю только хуже. Но пот не дает спокойно проморгаться, приходится воспользоваться еще и майкой.

Фшух!

Успеваю прикрыть глаза от этого звука, что-то распыляется в воздухе. Когда шум замолкает, потихоньку щурюсь и осматриваю себя. Всё то, что Костик старательно пылесосил, выстрелило в меня. Я стою у двери как северный мишка, белоснежный. Фа-а-ак! Теперь точно заезжать на квартиру в душ.

— Марк, извиняй! Что это? — недоуменно смотрит на меня Костян.

— Походу фильтр взорвался. Когда ты последний раз его чистил?!

Но это даже больше риторический вопрос, так что ответа не жду. Беру пылесос и разбираю его. Точно, фильтр. Мы с пылесосом стоим друг друга, оба в пыли и грязи, покрытые строительными осадками. Прошу у хозяйки веник с совком и сметаю выпавший мусор. На сегодня достаточно. Залезаю в машину с Костяном. После мне придется еще и салон чистить. Хорошо, что завтра выходной, будет чем заняться. Кое-как утираю лицо влажными салфетками, припасенными в бардачке на такой случай. Щетина на лице все равно белая. Выглядит это так, что я либо резко состарился, либо извалялся в муке.

— С такой мордой можно смело подрабатывать клоуном в цирке, — говорю я.

— Или мимом, — подмечает Костян.

Мимом лучше. Ему необязательно смеяться, можно просто корчить всякие рожи и наиграно изображать стеклянную стену. Мне кажется, я этим и занимаюсь уже три года. Между мной и людьми давно стена, и только Юле удается находиться и тут, и там — со мной рядом и за пределами моего отрешения. Или как это еще назвать? Я жутко поистрепался в последнее время: сверхурочная работа и бессонные ночи дают о себе знать. Ну и что же? Кому оно надо? Юля подрастает, нужны деньги. Это сейчас на первом месте.

— Папа! — кричит Юля и несется ко мне, едва появляюсь в прихожей.

Она подлетает, и я поднимаю ее под потолок, кружу как можно быстрее, а у самого темнеет в глазах. Прижимаю дочь к себе, она такая легкая и теплая, пахнет яблочными пирожками с корицей. Этот аромат пропитал всю ее одежду. Ставлю Юлю на пол и сажусь перед ней на корточки.

— Что тут у вас?

— Мы с бабушкой готовили пирожки, я видео записала, потом залью на «Ютуб», еще с дедушкой ловили мышь в погребе. Я читала «Алису в стране чудес», бабушка уснула на третьей странице. Кот Васька сбежал на улицу, — перечисляет Юля.

— Конец марта, Васька гулять хочет, — пожимаю плечами я и наконец вытягиваюсь во весь свой рост. Щелкаю спиной, становится легче.

— Когда ты мне котенка купишь? Или сестренку? Мне скучно.

Надо же, меня ставят перед выбором. С котенком, конечно, попроще. И откуда в Юльке столько энтузиазма? Как хорошо быть ребенком! Думать, что котят и детей одинаково легко достать. Всем известный факт: сестренки продаются в магазине, да еще разного возраста — от младенцев до пятилетних сформировавшихся личностей. Даже если и так, я не готов.

Мама еле тащится к прихожей. Все-таки болезнь сильно ударила по ее суставам, скоро придется трость покупать. Но она мужается, выпендривается и продолжает хромать на левую ногу. Встречаю ее и целую в щеку.

— Я вам с собой пирожков положила. Может, поужинаешь?

— Дома, мам. Спасибо!

Не люблю засиживаться у родителей. Если что помочь, это ладно, но просто сидеть на кухне и перемалывать мои мозги — увольте. Мама с большой вероятностью через полчаса заведет разговор о моей покойной жене и о том, что неплохо бы к Пасхе убраться на ее могилке. Уберусь, а как же. Мне и одного упоминания об этом достаточно. Но женщины, они такие, любят по двадцать раз напомнить, пока не сделаешь. Юля тоже становится такой, хотя ей всего семь лет! Скажите, это сидит в генах или перенимается еще в момент зачатия?

— Тетя Марина дома? Можно к ней в гости? — ну вот, опять.

— Нельзя. Тетя Марина отдыхает после работы.

— Давай ей по видеосвязи позвоним?

— Не надо.

— А давай…

— А давай сегодня мультик про твоих кукол «Бутс» посмотрим? — перехватываю инициативу на себя.

— Пап, «Братц»!

— Да, я так и сказал.

По приезде домой Юля включает свой мультик и сажает меня рядом с собой. Сам виноват. Знал, что инициатива наказуема, приходится лицезреть на экране кукол с огромными головами. Почему-то запоминаю, что блондиночку зовут Клоу, у куклы с каштановыми волосами имя попроще — Саша. Весьма важная информация. Так ведь Юля не просто сидит и смотрит, она еще повторяет их фразочки, танцует с ними танцы и завидует их браслетикам и розовому блеску на губах. Не дай боже увидеть этих монстриц в реальности! Хотя они уже есть, по крайней мере, эти перекаченные губы и барби-глаза я вижу каждый день. Одна из таких мне бампер на прошлой неделе на моей «Киа Рио» помяла, зараза. Обезьяна с гра…

— Пап-пап, сейчас песня будет, слушай! — теребит меня за руку дочь.

Супер, они еще и поют. Выдерживаю блеяние этих кукол ради дочери, ей же нравится. Под конец почти вхожу во вкус и покачиваю в такт музыке головой, пока та окончательно не трескается от боли. Гул звоном отдает в ушах. Скрепя зубами добираюсь до кухни, чтобы запить таблетку водой. И это моя жизнь. То, о чем я мечтал? В сорок лет похоронить жену и теперь воспитывать одному дочь, пропадать до бесконечности на работе, почти разваливаться, как зомбяк. Дерьмо.

Когда Катя умерла, все стало не так. Жизнь не такая, дом не такой, я не такой. Только Юля осталась прежней. Да что там, ей было всего четыре годика, они с мамой слишком мало времени провели вместе. Не ошибусь, если скажу, что у нее и воспоминаний не так много. Только фото и видео, они возвращают в прошлое. Юля постоянно спрашивает: «Что мама любила на завтрак?», «Какой у мамы был любимый цвет?», «О чем мечтала мама?», «А мама хорошо училась в школе?». Каждый раз Юля находит все новые и новые вопросы. И если отвечаю, дочь старается быть похожей на Катю. Теперь у Юли любимый цвет — красный, на завтрак ей нравится есть сырники. И совершенно предсказуемо у дочери не ладится с английским в школе, прямо как раньше у ее мамы.

Я не сказал ей, что последние два года жизни мама мечтала только об одном — выздороветь. Но она быстро сгорела, крайняя стадия рака не дала ей и месяца. Болезнь скоротечно переместила мою жену с ног на койку, временами больничную, но по моему настоянию — чаще домашнюю. И я знаю, что оставшиеся дни Катя хотела умереть. Она просила меня убить ее, когда боль накрывала так, что казалось, смерть — это спасение. Я это видел. Сидел рядом и держался из последних сил, чтобы не заорать. Боялся ее напугать. А Катя лежала и тоже силилась громко не кричать, чтобы не пугать меня. Не хочу представлять, какие муки вынесла моя жена.

Мама права, нужно съездить на могилу. Последний раз был там в феврале.

Юля

Опять папа уснул на диване одетым. Он очень смешно дергается, когда щекочу ему нос. На цыпочках выхожу из зала и возвращаюсь обратно с пледом. Это новогодний, со снежинками, им укрываю папу. Но он оказывается слишком большим, и одного пледа не хватает. Приходится принести еще два и расположить их ближе к ногам. Теперь красиво! На спине у папы — снежинки, потом идет розовый плед, который бабушка мне на первый день рождения подарила (она мне каждый раз про него напоминает), и третий — мамин. Это хорошо, что папа спит, обычно он от этого пледа шарахается, как будто видит там что-то. Последний штрих: засовываю папе под руку плюшевого зайца и выключаю свет.

Теперь можно заняться ужином. Допрыгиваю до фартука, висящего на гвозде в кухне, надеваю. Сзади получается не бант, как мне хотелось, а куля-муля, это папино выражение. Забираю волосы назад, я видела на одном канале, что повара должны надевать специальный колпак для готовки. У меня только уличная шапка, подойдет. Смотрюсь в зеркало в своей комнате и киваю, отличный лук. Фоткаю свое отражение и показываю два пальца — «мир»!

Приступаю к готовке. В холодильнике стоит две кастрюли — со старым супом, бабушка еще до болезни привозила, и с макаронами, которые папа в выходные варил. Ни то, ни другое не подходит. Достаю колбасу, сыр, увядшую зелень, какая она черная! Ликую, когда нахожу батон. Будет супер-бутерброд. Посматриваю на пакет с пирожками, что лежит на столе. Конечно, пирожки тоже вкусные, но одна я пока готовить их не умею. Поэтому нарезаю колбасу толстыми кусками, один дядя говорил — колясками. Вот у человека воображение! Где он из этого кружочка увидел коляску? Больше похоже на приплюснутых колобков розоватого цвета. Или солнышко, или очки, если соединить два кусочка. Итак, колбаса готова. Лежит на тарелочке, ждет своего часа, пока я расправляюсь с сыром. С ним дела идут тяжелее, нож еле движется к цели — вниз. Но кто я такая, чтобы сдаваться? Орлова Юлия Марковна никогда не сдается! Кто, как не я забила четыре гола папе, когда он стоял на воротах? Кто, как не я однажды довела Стасика в детском саду, что он даже уснул в тихий час (впервые за все время)? Кто, как не я приучила папу смотреть кукол «Братц», хотя это давнишний мультик? Но он до сих пор о нем помнит.

А сыр тоже не так прост, как казался на первый взгляд. Ругаюсь на него.

— Будешь себя плохо вести, не верну в холодильник! Так и будешь тут лежать всю ночь один!

В зале слышится шорох. Ну вот, я своими криками чуть папу не разбудила. Надо как-то потише. Вместо схватки с сыром пою себе под нос песню:

Я сижу на камушке, ла-ла-ла

Где ж ты, моя лавушка, lo-lo-love

Тут и там ищу, чтоб не потерять,

Ты мой Пикачу, выбираю тебя…

Нож соскальзывает с ненавистного сыра и громко бьет по разделочной доске. Замираю в ожидании, но в этот раз ничего не происходит, папа продолжает спать. В принципе, и трех кусков сыра достаточно. У меня тут ресторан, а не пельменная! Я видела, как в элитных заведениях подают маленькие порции, так что папа оценит. Батон намазываю майонезом и еще каким-то коричневым соусом, на нем написано «Горчица». Папа, когда ее пробует, становится красным и протягивает: «Хорошо-о». Надо побольше этого «хорошо», чтобы папе было еще лучше!

Все-таки зелень мне не нравится, выглядит ужасно. Надеваю папины шлепки и выхожу в подъезд, стучу в теть Маринину дверь. Мне долго никто не открывает. Безобразие! Я тут в фартуке, в шапке, шеф-повар не может ждать!

Из-за двери выглядывает этот, румяный. У него еще все время такой вид, словно он с мороза. Рома, сын Марины. Почему он всегда ходит в белом? На нем белая футболка, хотя бы черные штаны, но такие же белые носки. Волосы торчком.

— Малая, тебе чего? — глазеет на меня сверху вниз. Ну ничего, подрасту и тоже буду так делать.

— Есть зелень? Я папе сюрприз делаю, почти сделала, там осталось только…

— Подожди, щас.

И он прячется за дверью. Даже не дослушал, бегемот! Бе-бе-бе! Тоже мне, Ромка! Так звали дядю из мультика про попугаев, мне папа показывал. Там один из них все время кричал: «Рома!». Как-то еще очень странно этот мультик назывался.

— На, — Рома снова появляется в подъезде и протягивает мне остатки укропа.

— Спасибо, боцман! — все-таки вспоминаю мультик про Рому и попугаев. — Пока!

Мне удалось его задеть, стоит и смотрит мне вслед. Но обернуться не могу, это будет означать, что проиграла. Поэтому приходится идти и улыбаться тому, что у меня все получилось.

Вхожу в квартиру и вижу папу. Он, пытаясь разодрать глаза, выходит из зала. Помятый и с одним пледом на плече. Наверное, тот зацепился за него, когда папа поднимался с дивана. Такие плащи носили короли, это ему очень идет.

— Папа! — смеюсь и показываю на его плащ.

Папа замечает это, затем делает серьезное лицо и накидывает мотающуюся материю пледа на шею.

— «Всё могут короли»3! — протягивает строчку из песни папа. Важничает, обычно он так никогда не выпрямляет спину. Если только когда видит теть Марину. И тут папа замечает зелень у меня в руках. — Ты откуда такая?

— Ты вот спишь, а я ужин готовлю. Видишь, даже шапочку надела, чтобы волосы в еду не попали!

Папа улыбается и обнимает меня. Отправляю его мыть руки, а сама расправляюсь с зеленью. Так и получается, что папа приходит на кухню и садится за стол, я в это время собираю воедино бутерброд и выставляю перед ним тарелку. Складываю руки на груди, так тоже повара делают, когда кто-то должен оценить их блюдо, смотрю, как папа будет есть.

— Спасибо, мой поваренок! Заботишься обо мне.

— Пап, ну ешь! — тороплю его.

Папа берет в руки бутерброд и откусывает большой кусок. Через секунду-другую его щеки становятся красными, сидит такой, в хорошем настроении. И какая же я все-таки молодец, ведь еще черный перец добавила, папа любит, когда поострее.

— Вкусно? — спрашиваю.

— Да-а, пикантно. Что бы я без тебя делал?!

Для меня одно удовольствие смотреть, как папа ест то, что я приготовила. Надо будет такой же бутерброд Кириллу сделать, тогда он точно перестанет засматриваться на Таньку. Чтоб ее платье сгорело!

Танька — моя одноклассница. Вечно она крутится рядом с Кириллом, особенно если я болею. Ей родители такие платья покупают, а ведь у нас школьная форма! Все равно Танька приходит во всем красивом, учителя ее только хвалят. Это, наверное, из-за того, что ее мама — наша классная.

— Тебе не надо в комнате убраться? — папа красный, как рак. Даже плачет от счастья. Не зря говорят: путь к сердцу мужчины лежит через желудок. И чего тетя Марина этим методом не пользуется?

— Нет, я тут побуду.

— Тогда налей-ка мне водички, так пить что-то захотелось.

Даже голос у папы изменился, стал хриплым. Может, заболевает? Подхожу к нему и щупаю его лоб. Какой горячий и мокрый!

— Па-па-а-а, ты же заболел! У тебя температура. Доедай свой бутерброд и иди ложись, буду тебя лечить.

И когда успел? Глаза у него становятся круглые, наверное, из-за температуры. Значит, так: в первую очередь — чай с медом или с вареньем, на голову нужно положить мокрую тряпку, сделать укол, поставить горчичник. Столько дел, столько дел!

— Ну что ты сидишь? Доел, иди ложись! — тороплю папу. — И никакого телевизора, завтра врача вызову, пусть пропишет тебе антибиотики!

Мне такие таблетки давали, когда я болела, вроде помогли. Я не дам папе развалиться! А то я знаю этих мужиков — ничего без нас, женщин, сделать не могут.