Глава 24

В темной-темной комнате по серому мраморному полу гуляли четыре ноги. Мраморные плиты отшлифованы до такой степени, что в них отражается сияние ночного города, заливавшее жилое пространство через большое окно, заменившее здесь целых две стены. Остальное место вокруг двух голых тел, в танце слившихся в одну красивую фигуру, наполнила громкая музыка. Русская мелодия и слова о мрачной правде жизни, захватили этих двоих и погрузили в настоящую реальность, ту, которую перестает видеть человек, когда становится взрослым. Ту, которую человек теряет, утопая в задачах, поставленных родителями и учителями, поставленных надуманными условностями. Ту, которую для человека не придумывала и не предлагала жизнь. Ту реальность, которую человек от скуки и страха быть свободным, придумал себе сам, погребя себя этой реальностью заживо.

Мужчина, который утверждал, что не умеет танцевать, но при этом только что совершил профессиональный поворот и позволил сделать своей партнерше красивый выпад назад, мягко обнимал меня за талию и вел этот безумный танец, совершаемый нами словно на небесах. В комнате темно, стен не видно. Лишь мы и музыка. И мы танцуем почти на облаках… Этой ночью мы оба обнажили не только тела, но и наши души. Сломали замки на запертых, забитых толстыми гвоздями, дверях. Снесли их ударом тяжелого ботинка безысходности.

В наступившей, словно освобождающей тишине, тепло прозвучал его голос:

— Я никогда не думал об этом…

— О чем? — я ответила его отражением.

— Смотрю сейчас на тебя, на свой город и думаю обо всех тех людях, что живут в нем. Все мы когда-то родились и начали свой путь к смерти. Топаем и топаем туда ежедневно. Я всегда закрывался, Полинка. Как сейчас понимаю, жил какими-то идиотскими ценностями. Радовался, что достиг чего-то, на что оказались неспособны другие. Поднял этот мясокомбинат. Пил с инвесторами, организовывал все, ночи не спал. Я люблю свою работу. На самом деле люблю.

Мы остановились. Танец закончился, музыка молчала, Овчинников, удерживая меня за талию, смотрел поверх моего плеча туда, где сиял город за начищенным до блеска стеклом.

— Я гнался за успехом, за деньгами, как будто хотел укрыться ими от догонявшей меня правды. Правды о том, Полинка, что я все равно сдохну. Все мы сдохнем, сейчас или потом. Я как-то… я сам не знал родительской ласки… И… Решил для себя, что не хочу…

— Ты вдруг решил, что хочешь детей? — я разрезала тишину той правдой, которую он так боялся. Разрезала, словно раскаленный нож мягкое, пугливое сливочное масло.

— Ты знаешь, — Гриша посмотрел мне в глаза. Он был крайне серьезен. — Ты знаешь, хочу. Семью хочу. Я… я притащил тебя сюда, потому что вдруг понял, что один. И мне… мне стало страшно. Полинка, я думаю, ты наслышана уже о тараканах в моей башке. Я ничего не боюсь. Думал так… пока не узнал о том, что сдохну. Испугался, что умру в одиночестве.

— Овчинников, заведи себе кота. Или купи ребенка у суррогатной матери, это же теперь так модно.

Я тогда не поняла его мысль до конца и мне показалось, что эгоистичный босс забыл о моей болезни, изливает тут свои проблемы, жалуется, при этом у него есть надежда, а у меня нет. Однако шеф проигнорировал мой сарказм, он только негромко сказал:

— Полинка, пообещай мне одну вещь.

— Какую еще? — хмыкнула саркастически я.

— Завтра мы с тобой поедем в клинику. Если эти ребята подтвердят твой диагноз и скажут, что лечение невозможно, ты пройдешь одну процедуру.

— Какую еще процедуру?

— Я хочу, чтобы в лаборатории взяли твою яйцеклетку.

Под моими ресницами внезапно стало очень сыро.

— Что еще ты такое выдумал, Овчинников?!

— Я вдруг понял, для кого все это. Полинка, мы может быть и приговорены, но…

Я оттолкнула его от себя. И выкрикнула очень громко, чтобы до этого больного идиота дошло:

— Ты с ума сошел?!

— Почему сошел?

— Ты хочешь, чтобы мой ребенок остался здесь один?! С самого рождения один и без родителей? Ты совсем мудак, Овчинников?!!

— Он не останется один. Если ты не дотянешь, я решил, что пройду лечение, я дотяну столько, сколько смогу, Полинка. А остальное сделают юристы — у меня есть доверенная контора в Швейцарии и здесь, в России.

— Моего ребенка будут растить юристы?! Не-ет, ты хуже, ты дебил, Овчинников! Ты дебил, если думаешь, что я на это соглашусь!

Гриша упер руки в боки и невозмутимо посмотрел на меня. Чтобы я ни хотела, он, похоже, был тверд в своем намерении.

— Не-е-ет, — мотала я головой и отвернулась, врезавшись взглядом в живой город под своими ногами.

— Полинка, подумай сама. Да. Наш ребенок будет расти один, но европейский закон позаботится о нем, поверь мне. Деньги и юристы способны на многое. Я успею все оформить так, как надо.

В моей больной голове наступил полнейший штиль. Все волнение непостижимым образом успокоились, словно так все и должно было случиться. К этому все и должно было прийти. Руки сами обняли плоский живот. Неужели… Неужели этот незнакомый волшебник, этот грубый человек… мне только что предложил и пообещал сделать то, что не был готов и никак не мог сделать для меня мой любимый человек? Я умру… умру, но буду знать, что скоро на этой земле родится новая жизнь. Частичка меня. Мое маленькое семя, которое через несколько лет превратится в прекрасный цветок и будет топать маленькими ножками по моим родным улицам…

— А ты… ты думаешь, что моя яйцеклетка подойдет? — спросила в темноту. — Разве у людей с таким диагнозом можно ее брать?

— Громова, не мели чушь. У тебя рак в голове, уж прости, а не… сама понимаешь, где.

Овчинников приблизился ко мне со спины и неуверенно обнял. Грубый, неотесанный мужлан, переспавший с тысячей баб в этом городе, превратился в ангела хранителя, только что обещавшего позаботиться обо мне.