Глава 10

Я проснулась от неуловимого ощущения пустоты. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно изменилось. Тишина. Полная тишина там, где вчера слышалось привычное шарканье старческих ног по полу, тихое бормотание заговоров над склянками с травами, мягкое позвякивание глиняной посуды.

Я резко села на лавке, ощущая, как сердце болезненно сжалось от предчувствия. Взгляд метнулся к месту у стола, где вчера хлопотала сгорбленная старушка — пусто. Тёмный шерстяной платок больше не висел на деревянном крючке у двери.

— Бабушка? — позвала я. — Бабушка, вы здесь?

Но в ответ — лишь тяжёлая, давящая тишина бревенчатых стен. Она ушла. Ушла тихо, незаметно, пока я спала под действием её травяного снадобья с валерианой и маковыми каплями. Хитрая старая ведьма просто исчезла в ночи, оставив нас одних в этой лесной глуши — меня и раненого Кирана.

Гнев пополам с растерянностью поднялся во мне горячей волной. Как она посмела? Как посмела просто взять и уйти, бросив тяжелобольного человека? Что, если бы ему стало хуже? Я же ничего не знаю о лечении серьёзных ран!

Тревожный, надрывный стон заставил меня забыть о возмущении и резко обернуться к топчану. Киран метался на шкурах, его тело билось в лихорадочном бреду. Лицо пылало нездоровым румянцем, тёмные волосы слиплись от пота и прилипли к вискам.

Паника ударила в голову, на мгновение затуманив разум. Я бросилась к нему и коснулась его лба ладонью. Кожа обжигала, словно раскалённый металл. Боги милостивые, да у него же жар! Сильнейший жар, который мог убить его, если не сбить вовремя!

— Что делать, что делать… — лихорадочно бормотала я, пытаясь вспомнить хоть что-то из вчерашних наставлений старухи. — Отвар! Она говорила давать отвар каждые два часа от жара.

Я бросилась к печи, где ещё тлели угли, и принялась возиться с огнём. Поленья поддавались неохотно, чадили едким дымом, заставляя меня кашлять и отворачиваться. Наконец, тонкий язычок пламени лизнул щепу и с жадным треском накинулся на сухое дерево.

Выдохнув, я поставила котелок с водой на оживший огонь и обернулась к столу. Там, рядом со знакомыми склянками сушёных трав, виднелась небольшая дощечка. На ней корявыми буквами было нацарапано мелом: «Ромашка + ива + железняк. Утром и вечером рану промывать. В погребе еда. Следи за жаром».

— Хоть что-то оставила, — прошептала я, чувствуя слабое облегчение.

Но времени на сетования не было. Киран снова застонал, его голова металась по подушке, а по лицу катились капли пота. Я быстро принялась отмерять травы, стараясь вспомнить пропорции. Ромашка от воспаления — щепотка, кора ивы от жара — побольше, железняк для крепости крови — совсем чуть-чуть, иначе будет слишком горько.

Пока травы заваривались, я смочила чистую тряпку в прохладной воде и принялась обтирать разгорячённое лицо и шею Кирана. Он дёргался под моими прикосновениями, пытался отстраниться, но я упрямо продолжала работу.

— Тише, тише, — бормотала я, как успокаивала когда-то младшего брата. — Сейчас полегчает. Потерпи немного.

Когда отвар был готов, я процедила его через чистую ткань и осторожно попробовала на вкус. Горько, как полынь, но не обжигающе. Подойдёт.

Поить больного, находящего в бреду, оказалось задачей почти невыполнимой. Киран не понимал, что происходит, инстинктивно отворачивался от кружки, выплёвывал целебную жидкость. Мне пришлось присесть рядом с ним на топчан, одной рукой поддерживать его голову, а другой осторожно вливать отвар по каплям между сжатых губ.

— Ну же, пей, — уговаривала я его. — Это лекарство, оно поможет. Не упрямься.

С третьей попытки он, наконец, проглотил большую часть снадобья. Немного отвара стекло по подбородку, но основная часть попала по назначению. Киран тяжело вздохнул и затих, а его дыхание вскоре стало чуть более ровным.

Я облегчённо выдохнула и отставила кружку. Первая битва выиграна. Теперь нужно было заняться раной.

Развязывать повязку было страшно. А вдруг там начались гниение или воспаление? Вдруг рана кровоточит так сильно, что я не смогу остановить кровь? Руки предательски дрожали, когда я осторожно развязывала узлы, стараясь не причинить лишней боли.

К моему облегчению рана выглядела не хуже, чем накануне. Края были ровными, без признаков воспаления, хотя из глубины сочилась прозрачная сукровица с примесью крови. Я тщательно промыла порез тёплой водой с ромашкой, как учила старуха, затем наложила на рану свежую порцию зелёной мази и туго перевязала чистыми тряпками.

Когда я закончила с перевязкой, острый голод напомнил о себе болезненным спазмом в желудке. Я ничего не ела с вечера, если не считать той жидкой каши, которой накормила меня старуха.

Нужно было готовить еду и для себя, и для больного, но сначала я отчаянно хотела привести себя в порядок. Моё платье было испачкано засохшей кровью Кирана, руки тоже покрывали бурые пятна. Волосы спутались, в них застряли щепки и сухие листья. Я чувствовала себя грязной, измученной и совершенно беспомощной.

В сундуке нашлись мужские штаны из грубого, но добротного сукна и льняная рубаха с вышивкой на воротнике. Штаны оказались мне коротковаты, но в поясе сидели вполне сносно. Рубаха была великовата в плечах, но зато чистая, мягкая и гораздо удобнее тесного платья. Набрав в самую большую глиняную чашку теплой воды, оставшейся в котелке после приготовления отвара, я, поглядывая на Кирана, осторожно разделась. Обтерлась влажной тряпкой, умыла лицо и только тогда, ощутив себя хоть немного чище, натянула найденную одежду.

Затем я аккуратно сложила своё окровавленное платье и вынесла его к ручью. Набрала полное ведро ледяной родниковой воды и принялась тереть ткань о камни, стараясь отстирать въевшиеся пятна крови. Работа была холодной, но необходимой — другой сменной одежды у меня не было.

Пока я возилась со стиркой, из избы доносились стоны и бормотание. Киран продолжал метаться в бреду, изредка выкрикивая что-то на древнем наречии горцев или произнося имена людей, которых я не знала. Раз или два я слышала своё имя — он произносил его то с мольбой, то с болью, то почти с нежностью.

— Леона… не уходи… — вдруг отчетливо донеслось из окна, и я замерла с мокрой тканью в руках. — Прости…

Эти слова отозвались странной болью в груди. О чём он просил прощения в бреду? О том, что держал меня в плену против воли? О том, что требовал наследника, словно я была породистой кобылой?

Быстро покончив со стиркой, я развесила мокрое платье на ветках куста и вернулась в избу. Проверила Кирана, жар немного спал, напоила его водой, обтерла влажной тряпицей и, оставив на лбу холодный компресс, повернулась к столу — голодный спазм в желудке становился всё сильнее.

Огонь в печи за это время почти погас, и раздуть тлеющие угли оказалось сложнее, чем я ожидала. Дрова, что лежали рядом, были сыроваты, они дымили и никак не хотели разгораться. Огонь то вспыхивал ярким пламенем, то почти гас. Я потратила добрых полчаса, ругаясь под нос и обмахиваясь от едкого дыма, прежде чем добилась ровного, устойчивого пламени.

В мешочках на полке нашлась овсяная крупа и сушёные травы, в погребе под полом обнаружился кусок вяленого мяса, горшочек с мёдом и корнеплоды. Я нарезала мясо мелкими кусочками, добавила крупы и поставила варить густой, наваристый бульон. Для больного в жару это было самое подходящее питание — сытное, но лёгкое для желудка.

Киран так и не приходил в сознание. Я исправно поила его отварами каждые два часа. Жар то усиливался, заставляя больного метаться и стонать, то немного спадал, даря минуты покоя.

К середине дня я, наконец, управилась с основными делами и смогла присесть поесть. Бульон получился отличным — густым, ароматным, с насыщенным вкусом мяса и пряных трав. Я съела большую деревянную миску и почувствовала, как к телу возвращаются силы, а мысли проясняются.

После еды я села у маленького окна, прикрытого промасленной тканью вместо стекла, и прислушалась к звукам леса. Где-то в кронах перекликались птицы, шелестели листья под лёгким ветерком, мелодично журчал ручей. Но ни одного человеческого голоса. Старуха не только не возвращалась — становилось ясно, что она и не собирается возвращаться в ближайшие дни.

Воспоминания о её словах накануне вечером всплыли в памяти с новой ясностью: «Судьба сама всё решает за нас». Она знала. Знала, что уйдёт и оставит нас одних. Всё было задумано и спланировано, включая тот усыпляющий отвар с валерианой и маковыми каплями.

— Хитрая старая ведьма, — пробормотала я в пустоту избы. — Всё подстроила. Усыпила меня своим зельем.

Но жаловаться было некому. Реальность оставалась неизменной — я была одна в лесной глуши с раненым мужчиной, которого какая-то необъяснимая сила заставляла меня лечить и оберегать.

К вечеру жар у Кирана заметно спал. Он перестал метаться на топчане, дыхание стало более ровным и глубоким. Лицо, хотя и оставалось бледным, утратило нездоровый оттенок. Я осторожно напоила его разведённым тёплой водой бульоном — на этот раз он глотал послушно, почти не сопротивляясь, хотя глаза так и не открыл.

— Вот и хорошо, — прошептала я, поправляя на нём шерстяное одеяло. — Кризис прошёл. Поправляешься потихоньку.

Солнце садилось за верхушки сосен, и в избе быстро сгущались сумерки. Я зажгла толстую сальную свечу, которая нашлась на полке среди склянок с травами, и принялась готовиться к ночи. В лесу темнело быстро, и я не хотела возиться с огнём в полной темноте.

Заперев дверь на тяжёлый дубовый засов, я задумалась о том, где провести ночь. Вчера я спала на узкой лавке у стола, но тогда в избе была старуха, которая следила за состоянием больного. Сегодня я была совершенно одна, и мне необходимо находиться рядом с Кираном, чтобы услышать, если ему станет хуже или поднимется новый приступ жара.

Да и лавка была неудобной — узкой и короткой. Всю прошлую ночь я провела в беспокойной дрёме, то и дело просыпаясь от затёкших мышц и острой боли в пояснице. Повторять это мучение определённо не хотелось.

Я посмотрела на широкий топчан, где лежал Киран. Места на нём было вполне достаточно для двоих взрослых людей. Я осторожно легла на самый край топчана, как можно дальше от неподвижного тела Кирана. Оленьи шкуры под спиной были мягкими и удивительно тёплыми. Несравненно удобнее жёсткой деревянной лавки.

Киран пошевелился во сне, медленно повернулся на бок лицом ко мне. Его дыхание стало ещё глубже и ровнее — несомненный признак того, что сон приносил исцеление. Рука расслабленно упала на постель совсем рядом с моей. В слабом красноватом свете углей я видела только смутные очертания его фигуры, но чувствовала тепло, исходящее от крепкого тела, слышала каждый вздох.

Было странно лежать так близко к нему. В замке между нами всегда сохранялась дистанция — он был могущественным господином, я пленной дочерью врага. Даже когда Киран заходил в мои покои, пространство между нами оставалось наполненным напряжением, недоверием и плохо скрываемой враждебностью.

А здесь, в этой маленькой лесной избе, всё изменилось. Мы стали просто двумя людьми, нашедшими временное убежище. Я больше не была пленницей, он — тюремщиком. Остались только мужчина и женщина, связанные странной, непонятной судьбой.

Сон всё не приходил. Я ворочалась, искала удобное положение, но тревожные мысли не давали покоя. А что, если старуха не вернётся завтра? И послезавтра? Что, если Кирану внезапно станет хуже?

— Успокойся, — прошептала я сама себе. — Он идёт на поправку. Жар прошёл, рана заживает чисто. Всё будет хорошо.

Киран снова пошевелился во сне, на этот раз повернувшись ко мне совсем близко. В слабом свете угольков его лицо казалось удивительно молодым и мирным. Исчезла привычная суровость и настороженность, разгладились жёсткие складки вокруг рта. Осталась только усталость и какая-то глубокая, затаённая печаль.

Повинуясь внезапному импульсу, я осторожно протянула руку и коснулась его лба. Кожа была прохладной, слегка влажной от здорового пота, но уже не горячей. Очень хорошо. Жар действительно отступил, и организм начал бороться с болезнью.

Под моим лёгким прикосновением Киран едва заметно улыбнулся во сне. Совсем слабая улыбка, которую можно было заметить только при очень внимательном взгляде. Но почему-то именно эта неосознанная реакция больнее всего сжала моё сердце.

— Поправляйся, — прошептала я, не убирая руки с его лба. — Поправляйся быстрее, чтобы я, наконец, смогла уйти и забыть всё это как страшный сон.