Глава 8 – Катастрофа

Аня

Меркулов был пьян. Причем безобразно. Как говорила бабуля — в дугу.

Волосы всклокочены. Улыбка на таком любимом лице кривая. Глаза плывут. А руки делают то, что я совсем от них не ждала: нагло рвались ко мне, задирая подол платья и опуская с плеч тесемки лифа.

— Толь, ты что творишь, ну? — попыталась отбиться я, внезапно понимая, что совсем хрупкая против него и субтильная. Все равно, что камышик жухлый, чуть стоит применить силу, и я сломаюсь.

Вот и любимый парень пытался это сделать — раздавить мою гордость. Потому что ему так вдруг приспичило.

— А что, непонятно? — глумливо рассмеялся Меркулов, но почти тут же стих, а затем потянулся ко мне, но уже со щенячьей мольбой в глазах. — Ты такая красивая, Анюта. Всегда, но сегодня прям навынос. Понимаешь?

— Понимаю! Но, Толь, ты выпусти меня отсюда, пожалуйста, — уже не чувствуя веселья и радости, что он все-таки пошел на мировую, продолжала отбиваться я от его рук.

— Успеется еще..., — уже буквально набросился на меня Меркулов, разворачивая и вжимая спиной в холодную стену, выкрашенную в щербатую масляную краску.

А губы его, чужие и алчные, уже творили какие-то непотребства в районе моей шеи. Зубы прикусывали нежную кожу, гарантированно оставляя на ней постыдные следы. А затем и ладони жестко зафиксировали мою голову, чтобы я более не отворачивалась, тогда как язык Меркулова ворвался в мой рот, оскверняя меня кислым запахом и вкусом уже прилично перебродившего хмеля.

И меня затошнило.

— Толя! — закричала я, выворачиваясь все же из его хватки, но ненадолго. Меня почти сразу скрутили вновь, повторяя атаку на мой рот. А я с ужасом почувствовала, как затрясся подбородок оттого, что сухие, беспощадные мужские пальцы обожгли кожу бедер и попытались стянуть с меня трусики.

— Да заткнись ты уже! Сейчас хорошо будет!

— Нет! — заплакала я. — Я не хочу!

— Захочешь, — суматошно бормотал Меркулов, дергая второй рукой лиф моего платья и пытаясь добраться до груди, пока я худо-бедно от него прикрыться.

— Так не хочу, Толь!

— Романтика же, Анют. Все пацаны сегодня в ночь будут своих подружек девственности лишать, а кто и закреплять результат. А я чего, один лох буду? Из-за тебя и твоих тупых принципов?

— Отпусти! — слепо билась я под ним, уже не понимая смысл его слов, только чувствовала, как с каждой секундой пропасть между нами увеличивается.

И докричаться до слетевшего с катушек Меркулова становится все сложнее.

Он ведь уже меня не слышал и пёр к вожделенной цели.

— Носишься со своей целкой, как дура! — шипел он, расстегивая на себе ремень брюк и вжикая ширинкой, а я окончательно скатилась в панику.

— Не надо, Толя, — умоляя, простонала я, но тот даже не потрудился что-то мне ответить, продолжая грязно лапать меня между ног, за грудь и уже даже не целовать, а кусать.

И я совсем разбилась...

Вот так, что ли, пройдет мой первый раз, да? В грязном чулане, среди половых тряпок и чистящих средств? В тусклом свете мерцающей лампочки, что то и дело высвечивала паутину по углам?

Смешно? Представление какое забористое получится для бедных пауков, что жили здесь годами и никого не трогали, а теперь их заставили любоваться на то, как лишают чести глупую Аню Арефьеву.

А ведь мама говорила мне! Говорила! И не раз! А я ее не слушала...

Она же все моего отца в пример ставила, что совратил ее молодую да глупую, заставляя творить невообразимые вещи для него в постели, а потом бросил на произвол судьбы, когда распухшее от беременности тело молодой любовницы перестало его возбуждать.

Потому что распутником был он!

Потому что блуд и сластолюбие на первое место ставил, а любовь на задворки задвинул или вовсе списал в утиль за ненадобностью. Вот и я ему, плод его утех, оказалась не нужна. Как и мама, которая верила, что была ему дорога.

Была да сплыла! И ценность свою быстро потеряла.

Ибо только для того и понадобилась, чтобы разврат творить.

Я искренне верила, что мой Толя не такой. Что чувства для него важнее пресловутого секса, о котором с пеной у рта все одноклассники шептались по углам. Что любимому человеку чистота моей души будет важнее разнузданного поведения по пыльным чуланам.

Как же жестоко я в нем ошибалась.

Он такой же, как и все! Парням ведь только одно и надо, верно?

А любовь?

Я ее себе придумала...

— Хочу тебя, Анют! Сил нет! — шептал мне в горячечном припадке Меркулов. — Потрогай его. Смотри — он тоже сходит по тебе с ума.

И с силой дернул на себя мою ладошку, заставляя прикоснуться к своему члену. Горячему. Влажному. Омерзительному!

Именно в этот самый момент я и выучила мужской язык страсти в совершенстве. И теперь точно знала, как переводятся на понятный эти его последние слова: засунь свою гордость себе в задницу, милая. Спусти трусы и раскорячься поудобнее, пока я свои желания удовлетворять буду. А твои желания? Ну, мне как бы на них насрать, дорогуша...

Боже, какая же я дура!

— Нет! — что есть мочи, закричала я. — Нет!

И со всей дури начала вырываться. Толкнула парня от себя прочь и замолотила руками, не глядя даже куда. Затем схватила швабру, что рядом стояла, и со всей дури припечатала по горбу помешавшегося от похоти Меркулова.

А потом, пока он был на мгновение дезориентирован, ломанулась из кладовки, но почти тут же замерла в шоке, взирая на стайку одноклассников, что стояли рядом с дверью и, разумеется, всё слышали, что творилось между мной и Толей.

Что он почти меня изнасиловал!

— Хэй, Арефьева, что уже все? — ржал Володька Патласов.

— Твой Меркулов оказался скорострелом? — складывался пополам от смеха Женька Болотников.

— Он хоть нашел, куда совать свою писюльку? Или ты до сих пор целка? — зубоскалил Денис Колокольников.

— Тебе понравилось, Арефьева? Что? Нет? Ну так давай мы тебе покажем, как надо жарко трахаться, м-м? — присвистнул Артур Бердников и ладонью сжал свой пах, плотоядно облизываясь.

Я же смотрела на этих чудовищ с полными от слез глазами и понимала, чему именно они радуются — моему разрушенному миру!

И я сорвалась с места, а затем метнулась прочь. Подальше от этих монстров. Чтобы не слышать крики Меркулова, бьющиеся мне в спину. Из школы скорее и под летний ливень, что сплошной стеной почти сразу смыл с меня пачкающие душу прикосновения.

И все бежала, бежала...

Пока окончательно не выбилась из сил у своего дома. Раздавленная. Опозоренная. Никому не нужная.

А спустя еще минуту выдохнула, когда сильное мужское тело прикрыло меня от всех тех отравляющих стрел, что летели мне в спину.

Или так мне только показалось? Ох, не знаю...