Игнат

Как бы то ни было, пришлось втопить педаль газа в пол и побыстрее двинуть в сторону моей городской квартиры. На уме от столь бомбических новостей, что мне пока от Ани ничего сладкого не перепадет, крутилось только одно: а может, на самом деле отселить ее до свадьбы от себя куда подальше?

На кой она мне такая бракованная до первой брачной ночи теперь-то сдалась?

Хотя, можно было бы, разумеется, просто запудрить ей мозг и провернуть свои грязные дела, но...

Блядь!

Я как представил, сколько слез, соплей и причитаний последует после этого, так содрогнулся. Она же мне мозг сожрет банально за то, что я похерил ее идиотскую голубую мечту — испачкать простыни в собственной девственной крови исключительно на пару с законным супругом.

Свихнется еще от горя, а мне потом терпи ее в браке, да мучайся.

Нет, я ее, конечно же, очень хочу, но не настолько, чтобы за один перепихон терпеть потом неудобства до китайской пасхи.

Да и баб на все согласных у нас что мало в мире? Как говорится: не дает одна, даст другая.

Каков неутешительный итог?

Ну, я привез Аню к себе. Показал ей два уровня своих премиальных апартаментов на восьмидесятом этаже Москва-Сити. Малость закатил глаза от восторженных охов и вздохов девчонки. Умилился даже разок тому, как осторожно ступала она по паркету и кусала свои обалденно-сексуальные губы, причитая блаженно:

— Как здесь красиво, Игнат. Разве так бывает? Ох, не испортить бы тут ненароком что? Страшно ступать даже...

После я выделил ей спальню с отдельной ванной комнатой, дабы лишний раз не рисковать. Потому что за свои звериные порывы уже мало мог держать ответ. Неровен час, она выйдет из душа, а я ее просто у стенки загну и выебу.

К черту!

После того, как Аня переоделась в домашнее, я показал ей кухню, где что лежит и как чем пользоваться.

А потом позорно залип на ее голые маленькие ступни. Крохотные пальчики и ноготки без лака. Тонкие лодыжки. И едва не зарычал от отчаяния.

Член же и вовсе сошел с ума! Он буквально звенел, стальной и перевозбужденный, огорченно пребывая в трусах, а не в этой маленькой дурочке.

Ритмично! Жестко! Со вкусом...

— Анют, мне по делам съездить надо бы. Ты не обидишься, если я тебя сейчас одну здесь оставлю на пару часов?

— Но уже почти полночь, Игнат, — заломила она свои ручки-палочки.

— А что поделать? — пожал я плечами.

А про себя добавил: «трахаться охота — хоть волком вой!».

— Тебя ждать? — спросила она, но я тут же мотнул головой отрицательно.

— Нет, маленькая моя, ложись спать. Утром встретимся. А потом поедем тебе квартиру искать, если ты, конечно, не передумаешь остаться со мной тут навсегда. Пока смерть не разлучит нас...

— Ой, ну что ты, — покраснела Арефьева, — стеснять тебя еще тут. Да и неприлично же.

Неприлично...

Сука! Я уже форменно ненавидел это слово!

Короче, сбежал я из собственного дома, а в дороге до любовницы матерился как сапожник, не веря в то, что этот вечер в принципе можно было похерить из-за каких-то там идиотских предрассудков.

Но душу отвел. Нет, не угомонился совершенно, но натрахался хотя или, скорее, тупо член усмирил на время. Вернулся спустя несколько часов. Зачем-то сунулся в спальню к Арефьевой, но, убедившись, что ее дверь заперта на ключ, несолоно хлебавши, двинул к себе.

И почти сразу же отрубился.

А утром проснулся от упоительно прекрасного запаха, от которого мой рот в максимально короткие сроки наполнился слюной. Я даже не понял, что происходит. А потому на чистом автопилоте ускоренно принял душ, напялил на себя домашние шорты и двинул на поиски источника чудесного аромата.

Да так и завис на кухне, наблюдая за тем, как Арефьева одновременно пекла блины, варила кашу, заваривала чай и мыла свежую ягоду. Правда, были в этой идеалистической картинке и минусы.

Первый — Аня была одета в такое уродливое платье, что хотелось вырвать себе глаза. Бесформенное. Застиранное. С какими-то убогими рюшками на подоле. Цвета детской неожиданности.

Гадость!

Второе — ее волосы были собраны в безобразную гульку на макушке. Такую, которую обычно предпочитали старые девы.

Третье — мой неугомонный член, даже несмотря на все эти недостатки, встал по стойке смирно. Будто бы не он вчера два часа кряду шпилил, и в хвост, и в гриву горячую прелестницу.

Да что же это за проклятье-то такое, а?

— Черт! — выдохнул я и поправил стояк так, чтобы он никого в этом доме не напугал.

А Арефьева, услышав мой голос, тут же на месте, словно ужаленная подпрыгнула и ко мне повернулась, держа в одной руке лопатку, а в другой кухонное полотенце.

А всего через секунду затрясла головой, пискнула и отшатнулась назад, роняя из конечностей все, что было можно. А потом и вовсе глаза ладошками прикрыла.

И завопила истошно:

— Игнат, ты же голый!

Мама, роди меня обратно...

— Я же в шортах, Анют, — попытался я достучаться до благоразумия этой наивной чукотской девочки, но тщетно.

— А рубашки у тебя не найдется, случайно? — и сквозь пальцы на меня обвинительно зыркнула и вновь взвыла. — Ой, ты очень голый, Игнат! Очень!

Очень...

Я оглядел себя. Свой пресс стальной и косые мышцы живота, тонкую дорожку волосков, что убегала под резинку шортов. Проверил свой бицепс. Крепкий. Сухой. Что ей не так? Эта девушка вообще живая?

Другая бы пялилась, а эта...

Отмахнулся. Вздохнул потерянно и пошел на поиски рубашки, блядь.

Назад уже спустился при полном параде, разве что носки не напялил. Хотя и призадумался прилично или нет то, что Аня увидит волосы у меня на ногах и голые колени. Или в обморок от стресса бахнется?

Рассмеялся. Она может.

— Спасибо, — пролепетала Арефьева, одобряя мой обновленный вид, а затем поставила передо мной первое, второе и компот. Точнее — чай. — Извини, с кофемашиной не разобралась, а турки в шкафчиках не обнаружилось.

А сама как рак красная. Ручки дрожат. Ножки трясутся. Грудь ходуном ходит.

— Доброе утро, что ли? — улыбнулся я и руки протянул. — Может, сначала меня поцелуешь.

— Ой, — зарделась она еще сильнее, — ешь уже, Игнат, а то остынет. А поцелуи подождут.

Заебись...

Ну а так, что сказать? Круто! И очень вкусно — Анька готовить умела. Не так, как я привык — со звездами мишленовскими, но съедобно. А уж то, что все так своевременно подано, так вообще порадовало меня несказанно.

Что я и поспешил выразить словесно и физически.

Все же зажал девчонку и немного потискал, целуя в щеку и в шею, потому что губы от меня она стойко прятала. Отворачивалась и снова сопела про «неприлично». И вообще, она, мол, не такая и ждет трамвая.

Мне же стойко хотелось застрелиться.

С одной стороны какой-то восторг щенячий испытывал, что она в моей квартире. Почти моя. Почти в собственности. Такая вся сладенькая, маленькая и невинная. А я, злой и страшный Серый Волк, уже совсем скоро ее съем. Всю!

А с другой бесило, что она такая непрошибаемая пуританка с садистскими наклонностями. А иначе, зачем бы ей еще было меня пытать так адски. Да у меня член скоро в ее компании отвалится на хрен!

Но делать было нечего. Пришлось косить под знатного дурачка и везти Анечку, милую девочку, «на поиски квартиры». И вот тогда-то я и понял, что проблему, где позарез нужно было прописать на постоянку у себя эту девчонку, уже можно и закрыть. Тупо потому, что ценник на жилье в столице, да еще и в центре был по меркам Арефьевой просто астрономический.

К концу первого дня она рыдала в машине, потому что ей было, цитирую:

— Нехорошо и вообще неприлично разводить тебя, Игнат, на такие суммы страшные!

А через неделю она и вовсе смирилась с тем, что жить вместе — это не так уж и плохо, а самое главное — дешево. По крайней мере, не столь бьет по моему многострадальному кошельку. Я же выдохнул. А еще несказанно кайфанул оттого, что на столе меня теперь каждое утро ждал завтрак. А вечером, после работы, сытный ужин. Когда она все это умудрялась готовить, учитывая свою загрузку в институте, мне было непонятно. Но! Грешным делом, такая жизнь мне даже начала нравиться.

Меня ждали. Обо мне заботились. Меня почти боготворили.

Если бы к этому всему добавился еще и ежедневный минет, было бы вообще охуенно. Но мечтать, как говорится, невредно. Максимум, что позволяла мне Арефьева — это целомудренные поцелуи.

Все!

Не то, чтобы я не пробовал ее продавить. Подарками ее задаривал. Цветами. Умасливал. Топил в комплиментах и даже откровенно совращал. Даже в любви признавался клятвенно! Никто против такого тарана бы не устоял. Никто, кроме этой девушки. Ибо, когда мне уже казалось, что Аня завелась и снизошла до того, чтобы я хотя бы потрогал ее за грудь и сжал маленький сосочек, девчонка вдруг начинала жалобно всхлипывать и умолять меня перестать делать с ней весь этот разврат.

Разврат, блядь!

А мне двадцать девять, на минуточку. Я здоров как бык, и у меня в ее компании наблюдался острейший переизбыток тестостерона. Его нужно было куда-то сливать, чтобы хотя бы ее не изнасиловать в жестокой форме!

Спустя месяц такой жизни на сухпайке, от безнадеги трахая женщин, которых я совсем не хотел, Анюта, свет очей моих и боль моих чресел, пошла еще дальше. И запилила контрольный в голову.

Усадила меня после ужина на диван и блаженно заглянула мне в глаза. А я смотрел на нее и улыбался, невольно думая, что для полного и незамутненного счастья мне не хватает только одного — чтобы она перестала уже тупить.

И ходила по дому голая.

— Я должна тебе кое-что сказать, Игнат. Это очень важно.

— Конечно, говори, Анюта. Я тебя внимательно слушаю, — растянул я губы в улыбке, а сам залип на ее острые коленки, которые чуть показались мне из-под очередного уродливого домашнего платья. Мои подарки с шелковыми пижамами и пеньюарами она тотально игнорировала, заявляя, что такие дорогие вещи от меня принять права не имеет.

Неприлично же, мать ее ети!

А-а-а!

— Что ж...

Подобно примерной ученице, уселась она передо мной и наконец-то выпалила скороговоркой несколько фраз, смысл которых до меня не сразу дошел. А когда все же оформился в сознании, то я едва ли в ладонь свою лицом не впечатался.

И подумал, что Арефьева все-таки пробила дно...