Глава 22 – Больно

Аня

Такое жуткое состояние...

Как объяснить?

Словами так ведь просто и не опишешь, но есть ощущение, что из тела слили всю кровь, а вместо нее закачали губительный, трупный яд.

Закачали, да.

А потом сказали:

— Все будет хорошо, Анечка. Терпи. Так надо...

А я должна была в это поверить. Понять. Простить. Только вот при этом гнить изнутри, но до меня уже никому не было дела. Ни Игнату, ни отцу. Ни даже бабушке — побеги я к ней сейчас, и она бы просто от меня отмахнулась, прошипев самодовольное:

— А я тебе говорила...

Говорила. Да. И мама, что о том, что все мужики одинаковые. А я ее не слушала, уверовав в чистую и светлую любовь. Что она может своей волшебной силой исправить даже самого отъявленного циника. Считай, что переродить заново.

Ведь секс — это не главное.

Ведь душа и искренность важнее.

Вот только я забыла во всем этом простом уравнении расставить правильные акценты. Для кого важнее? Для наивной дурочки Ани Арефьевой? Или для зарвавшегося от вседозволенности взрослого мужчины, для которого не существует ограничений, рамок морали и, по всей видимости, семейных ценностей.

Он трахнул Ингу. А она ему не отказала. Верила ли я в то, что это был их лишь первый и единственный раз? Не знаю! О том, что Лисс и есть тот самый «папик» я себе даже думать запретила. Ибо это грязь!

Ну а так? Весело у них там в мире животных...

Они оба за моей спиной сделали из меня дуру в день моей свадьбы, пока я порхала, словно бабочка, уверовав в то, что меня окружает свет и доброта.

Я такая дура!

Но самое страшное во всем этом фильме ужасов было то, что мой мозг, устав от боли и отчаяния, принялся суматошно искать мне оправдания поступкам Игната. Что это не он виноват в том, что изменил. А я.

Что это не он предатель, а Инга — алчная стерва. Что это просто сигнал для меня — у нас с Лиссом не было живого контакта.

Да, мы беседовали с ним, чудесно проводили время вместе, но я отказывала ему в том, что было для него важно — в сексе, без которого он не смог. И сорвался.

Это я морила его голодом, гладя по голове и приговаривая, что мне это нужно. Жизненно необходимо, черт побери, чтобы он с сочного мяса перешел на унылую тушеную капусту.

Что измена — это не итог нашей истории, а лишь следствие. И я бы могла все предотвратить, если бы вовремя начала «лечить» пациента, а не усугублять симптомы надвигающейся болезни.

Я виновата.

Только я одна!

И так страшно за эти мысли стало. До икоты! До дрожи и паники. Потому что, когда я все это прокрутила в своей голове, то вдруг возликовала — пилюля для счастья найдена!

Я исправлюсь!

Я для него изменюсь, и тогда он впредь так никогда так не поступит!

Я все сделаю, чтобы он больше не посмотрел в сторону другой девушки!

Услышала себя и еще горше расплакалась. Потому что при всей своей чудовищности сложившейся ситуации, я начала винить не Игната, а себя. И радовалась, словно дите малое, что нашла выход из тупика. Забывая простой факт — я ничего преступного не сделала, чтобы чувствовать себя виноватой.

Терзаемая всеми этими адскими думами, я окончательно расклеилась, а затем стащила у женщины телефон, которая помогала мне прийти в себя. Потому что мой от меня наглым образом спрятали.

А потом, сославшись, что хочу сходить в уборную, выскользнула из поля зрения своих церберов. Это было легко — они все, точно так же, как и Игнат, считали меня какой-то табуреткой, простой и ограниченной в использовании.

Куда поставили — там и будет стоять.

А там уж я, не в силах найти выход из этой западни, заплутала в бесконечном лабиринте дворцовых коридоров, пока не выдохлась, обнаружив себя в оранжерее. Именно там я и присела на кованую скамью, обреченно оглядывая цветущие деревья в огромных кадках и пышные кусты роз.

И только потом, отдышавшись и чуть придя в себя после истерики, я набрала на украденном телефоне номер мамы. Потому что никто, кроме нее, не мог мне сейчас помочь и подсказать, как же быть.

А я не знала!

Потому что сердце просило поверить Игнату и простить его, но разум еще сопротивлялся и подкидывал новую порцию угля в печь моего сокрушительного разочарования.

А там уж и гудки пошли один за одним. Но трубку никто не взял.

Ни на первом звонке. Ни на втором. В третий раз я набрала уже для галочки. Но неожиданно поняла, что трубку все-таки взяли, а после почему-то услышала не скрипучий от болезни голос родного человека, а совсем чужой.

— Да? Алло? Говорите!

— Могу я услышать Ольгу Арефьеву? Это ведь ее номер.

— Да — это ее номер. А вы кем ей будете?

— А где она?

— Не может ответить.

— Что-то случилось? — запаниковала я и даже на ноги подскочила.

А затем на заднем фоне услышала еще один мужской голос:

— Олег, кончай трепаться. Док сказал пока ни с кем не трындеть по этой теме. Давай, перекладываем тело на каталку и сдаем смену.

— Тело...? — прошептала я.

— Звоните завтра, — отмахнулись тут же от меня.

— Она... она... что? — будто бы со стороны услышала я свой надломленный голос, не в силах выговорить последнее фатальное слово.

А потом до моих ушей донесся ответ, который окончательно меня убил.

— Да, умерла. Час тому назад.

И отключился. А я упала на скамью и до основания разрушилась.

Я думала, что знаю, что такое боль. Но как же сильно я ошибалась. Потому что самое мучительное и запредельное — это заорать от ужаса. А потом потерять дар речи и погрузиться в пучину безумия, из которого уже нет выхода.

Только вариться в нем бесконечно, понимая, что все — в этом мире я осталась совсем одна.

Одна...

А дальше ад.

Не знаю, сколько я так просидела в этой оранжерее, рыдая и сходя с ума от боли утраты. Час, два, больше? Мне казалось, что абсолютную вечность. Я умерла внутренне. От меня ведь совсем ничего не осталось.

Только истошный вой.

И пепел...

Где-то сильно потом, за чертой, когда сознание погрузилось в непроходимый туман безнадежности, я вдруг услышала знакомый голос Лисса. Непривычно грозный. Даже злой. Властный. А мне его слышать все равно, что кровоточащие раны солью посыпать.

Невыносимо!

А он обнимать меня вздумал. К себе прижимать. Что-то шептал, успокаивал, на руках укачивал.

Такой обманчиво мой. Такой до сих пор, черт возьми, любимый. Но я отбивалась от него. Кричала что-то истошно, чувствуя, как пахнет он до сих пор слишком тяжелым ароматом Зуевой.

— Уйди! — орала я. — Ты противен мне! Не пойду за тебя! Никогда не пойду! Ненавижу вас! Ненавижу!!!

А он терпел. Что-то снова льстиво и красиво мне выговаривал. Поучал. Мол, в жизни случаются дерьмовые истории. Мы же не в сказке живем, а он не прекрасный принц, но любит меня.

Любит.

Да. Но трахает то, что под руку подвернётся.

— Никакой свадьбы! — окончательно утратив выдержку, закричала я. — Траур! Все! Мама умерла. Мне только что сказали...

Что в ответ? Лишь это:

— Блядь! Ебаные болтливые пидорасы!

Я даже слушать это трехэтажное нагромождение из запретных слов не стала. Потонула в своем сумбуре и печали. А спустя минут пять вздрогнула, почувствовав укол в плечо.

Сильный!

И вопросительно, но ошалело посмотрела на Игната. Но тот лишь гладил меня по голове и приговаривал:

— Все будет хорошо. Сейчас станет легче...

Кому легче? Ему?

Ему...

Стало, да. Потому что уже почти сразу я вдруг с облегчением вздохнула, понимая, что режущая боль в сердце отступила. И я снова могла не харкать гарью. И мир красками заиграл. И любимый Игнат улыбался мне, а я смотрела на него и понимала — мне без него никак.

Я без него совсем пропаду.

Да и люблю же. Безумно. А проблемы мы наши с ним решим. Вместе!

— У нее есть запасное платье? — на периферии сознания и очень размыто слышала я голос Лисса.

— Разумеется.

— Переодеть. Быстро! Привести в божеский вид. Лицо закрыть фатой. Блядь, выполнять! Живо!

И все танцевали под его дудку, в том числе и я, ловя свое пьяное, но такое счастливое выражение лица в зеркальном отражении. Позже и под венец пошла.

И «да» все-таки сказала, уже даже не помня, за что злилась на своего такого красивого, умного, смелого и сильного мужа. Он же у меня герой и не такой, как все!

Любит меня. А я люблю его...

И точка!