Глава 23 – Монстр

Аня

— Как ты мог, скажи? — отодвинув от себя тарелку с какой-то едой, что отчетливо пахла тленом, спросила я, в упор глядя на своего мужа.

— Тебе нужно поесть, Анюта.

— А тебе нужно пойти в жо...

— Не открывай рот и не произноси тех слов, о которых уже совсем скоро пожалеешь, — перебил меня Лисс, говоря при этом так праздно и безэмоционально, что у меня руки зачесались от непреодолимого желания его ударить.

Вот этой самой тарелкой, содержимым которой он уже минут десять, как пытался меня накормить. А мне крошка в рот лезла, потому что наркота, которой он меня накачал, наконец-то перестала действовать.

Мозг прояснился.

Пришло осознание.

Я — его жена. Я — в западне. Я — сама виновата.

— Ты хочешь поговорить об этом? — с усмешкой Чеширского Кота уточнил у меня Игнат, а я пожала плечами.

— Я хочу развестись, — пропищала я жалко, чувствуя, как трясется подбородок.

— Неужели? Так быстро? — улыбнулся мужчина так, что у меня засосало под ложечкой и в груди сперло.

Типичная реакция на его смазливую персону, но как же она меня сейчас бесила! Да и Лисс не переставал подливать щедрую порцию бензина в костер моей обиды, ярости и разочарования.

— Аня, а как ты хотела, мне интересно знать? Твоя мать, что уже последние месяца три, как стояла одной ногой в могиле, вдруг решила приказать долго жить накануне нашей свадьбы. Мои действия? Ну, неужели я должен был все отменить и просто, как говно в проруби, плыть по течению? Дать тебе убиваться как минимум год, сопли на кулак наматывать и хиреть от невосполнимой утраты, да? Охуенный я был бы при таком раскладе мужчина?

— Когда ты планировал мне об этом сказать? — закричала я, а затем в сердцах всхлипнула и отвернулась, смотря на то, как Москва, такая большая и резиновая, превращается лишь в кучку горящих огней на темном покрывале.

— По факту. Чтобы ты пережила и запомнила свою свадьбу, как...

— Как день, в который мой любимый человек трахнул другую, да? — огрызнулась я, а затем не выдержала и расплакалась.

Разбитая. Обманутая. Одинокая.

Девочка, которая даже не помнит, как прошло прощание с близким человеком. Просто смазанное пятно на небосклоне моей жизни — утро, крематорий, банка с прахом мне в руки и рыдающая бабушка.

Я плакать не могла.

В ступоре смотрела в никуда, а потом просто мечтала поскорее сдохнуть. Под наркотой!

Сейчас же, когда частный самолет уносил нас в свадебное путешествие, я молилась только об одном: пусть мы разобьемся. Пожалуйста!

Потому что критически было тяжело. Вот так — рядом с этим монстром, который визуально ни о чем не жалел, а только саркастически ухмылялся мне все время, считая меня какой-то вечно драматизирующей особой.

Подумаешь, изменил.

Подумаешь, мама умерла.

Подумаешь...

И самое гадкое во всем этом было то, что я его до сих пор любила. Понимала, что он этого недостоин, а все равно сохла по Игнату Лиссу. Засматривалась на него. Зависала от созерцания его красоты. Презирала себя, а все равно надеялась на гребаное чудо, где бы он на самом деле глубоко раскаялся в содеянном и магическим образом понял, что так больше делать нельзя.

Ни в коем случае!

— Аня, я же тебе поклялся, что больше между нами не будет других женщин.

— А я поклялась, Игнат, что буду ненавидеть тебя, пока смерть не разлучит нас, — прошипела я ему в его самодовольное лицо, но тот только криво улыбнулся мне в ответ и покачал головой, будто бы имел дело с малым и несмышленым ребенком.

— Аня, Аня...

— Я хочу вернуться домой! — расплакалась я еще горше, не выдерживая его равнодушия.

— Зачем? — будто бы и вправду не понимая, поинтересовался Лисс.

— Затем, чтобы почтить память женщины, что вырастила меня и воспитала! Девять дней! Сорок! Я ей должна их!

— Бред сивой кобылы, Аня, — отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, Игнат, — никому эти пережитки прошлого не упирались! Но если тебе уж так приспичило горевать по своей дражайшей матушке, то горюй в душе, а не напоказ, давясь кутьей и блинами.

Боже...

— Вот, значит, что ты об этом думаешь? — задохнулась я от возмущения, прижимая дрожащие ладони к натужно тарахтящему сердцу.

Мне было так больно. До тошноты! До черных мушек перед глазами и спертого дыхания. Я не верила, что мир может носить таких циничным людей. И я не хотела становиться одной из них, слушая всю эту ересь.

— Аня, я думаю, что ты загоняешься, — выдал Игнат, а затем в одно хищное движение подсел на соседнее со мной кресло.

Легко преодолел мое сопротивление, а затем жестко прихватил за волосы. И вплотную столкнул нас лицами. Так, что я почувствовала, как сладко он пахнет табаком, мятой и соблазном.

— Не смей..., — перепугано прошептала я, но Лисс только рассмеялся.

— Ты — моя жена, Аня. Теперь ты не смей меня отталкивать.

И впился в мои губы таким развязным и пошлым поцелуем, которого никогда себе не позволял. И насиловал мой рот до тех пор, пока я в ужасе не почувствовала, что предательское тело откликается.

На движения его языка.

На прикосновения его рук.

На обещание продолжения...

И мне бы орать в полную глотку, что пальцы Лисса вовсю хозяйничали на моей груди, через ткань оттягивая и растирая напряженные соски.

И мне бы в беспамятстве падать в обморок, когда его ладонь нагло скользнула мне на бедро, а затем многообещающе накрыла меня между ног. И надавила, выбивая из моего горла протяжный стон.

Мне бы бороться!

Но получалось лишь позорно вытирать слезы с щек и ругать себя почем зря. За слабость. За неспособность бороться с этим мужчиной. И за незнание правил тех жестоких игр, в которые он вздумал со мной играть.

Отбивалась из последних сил и как могла.

— Что ты сделал с Ингой? — все же решилась спросить я, когда спустя почти десять часов наш самолет завис над райским на вид островом.

— Не волнуйся за нее, — пожал плечами Игнат, а затем потрепал меня по голове и прижал к себе, поглаживая меня по плечам и везде, где могли дотянуться его руки.

А там уж и самолет сел...

И жар тропиков опалил мою бледную кожу. Запахло раем, но на языке я ощущала лишь пепел. Восторга не вызвали у меня, ни вилла на берегу океана, ни белоснежный песок, ни даже самая настоящая черепаха, что плавала на мелководье, поблескивая в свете солнца своим панцирем.

Я будто бы вместе с мамой скончалась.

Но время шло...

День за днем.

И я уже не знала, куда бежать или плыть с этого острова, потому что Игнат натурально меня совращал. Притирался ко мне. Увещевал. Подлизывался. Неделю вокруг меня кружил, словно коршун.

То массажем побалует.

То подарками закидает.

То признается в любви так, что сердце дрогнет.

В один вечер устроил мне погружение с акулами. В другой на вертолете прокатил. В третий сам поймал рыбу и приготовил ее на ужин — для меня одной.

И с каждым новым днем я сходила с ума, ловя себя на том, что снова поддаюсь его чарам. Что таю. Что хочу поверить. Простить. И дать ему шанс.

Ведь он так меня просил.

А потом слезливо рассказывал истории о том, как его никто никогда не любил. Ни мать. Ни отец. Что он всегда для них был роботом, той самой программой с ножками, что обеспечивала их безбедную старость. Что он тоже, как и я, был нежеланным ребенком.

Что он не знает, как нужно любить правильно. Что я должна его научить...

Что опасается это делать сам, потому что боится разочарования. Что ему страшно до чертиков быть отвергнутым. Что он просто человек, который натворил делов и теперь не понимает, как все исправить для той, что стала центром его вселенной.

Для меня!

— Ты моя путеводная звезда, Анюта, — шептал он, когда неделю спустя на лазурном берегу пальцы Игната осторожно ласкали овал моего лица.

А я слушала его, затаив дыхание. И...

Верила!

— Ты — мой космос! Ты — мое все! Ты женщина, от которой я хочу детей. Ты та, ради которой я буду нагибать весь этот мир. Слышишь? Лишь бы ты улыбалась...

Я его, конечно же, не простила...

Но когда он поднял меня на руки и понес в спальню, возражать не стала.

Лучше так, чем силой.

Я больше не была дурой. И прекрасно понимала, что, когда Игнату Лиссу отказывают, он не опускает рук, он просто тараном прет, пока не получит то, что пожелает.

Так я себя успокаивала, когда он алчно срывал с меня одежду. Нижнее белье. А затем и честь...