Глава 26 – Глупости

Аня

В Москву мы вернулись в положенный срок. Остаток дней медового месяца провели все там же — на белоснежных песках райского острова, затерянного в лазуревых водах индийского океана. Я буквально заставила себя словить подобие амнезии, забыть все то плохое, что было между мной и мужем.

Забыть Ингу.

Забыть свадьбу, что принесла мне столько боли.

О маме забыть не получалось, но я хотя бы не оплакивала ее кончину нон-стопом, а с тихой грустью пришла к пониманию, что там, на небе или в другом мире, ей лучше. Ей больше не больно!

Мне предстояло лишь по приезду в столицу помянуть ее светлое имя и радоваться, что она была в моей жизни, пусть и недолго.

Я позволила себе отпустить все, что меня обременяло. И вдруг с удивлением обнаружила, как круто изменился мой мир.

И мой супруг.

Он буквально сиял рядом со мной начищенным до блеска медяком. Что-то вечно рассказывал взахлеб. Почти перманентно прикасался, гладил, целовал. Говорил, как сильно он меня любит.

И все было бы у нас прекрасно и замечательно, если бы не одно жирное «но».

Секс.

Нет, не подумайте, мне нравилось заниматься с Игнатом любовью — медленной, жгучей, чувственной. Когда тело к телу и душа поет от близости. Когда наслаждение граничит с безумием. Когда, кроме нас и звуков единения тел, в темноте спальни больше ничего нет.

Ничто не отвлекает.

Ничто не перетягивает на себя внимание.

На райском острове все так и было.

Но вот мы вернулись в промозглую Москву. Прошла одна неделя нашего брака, а за ней и вторая. Наполненная нежностью. Пропитанная светом.

А затем Игната куда-то понесло, непонятно зачем и почему. Все вроде бы было прекрасно...

Пока не прозвенел первый звоночек.

Это было идеальное воскресное утро, когда за окнами еще только-только просыпается ленивое зимнее солнце, щурится на один глаз и заливает своим тусклым светом спальню.

Я сладко потянулась и замурлыкала, потому что руки Игната обвились вокруг моей талии и с жадностью на себя потянули, заворачивая в такие нужные и любимые объятия.

— Доброе утро, красавица, — хриплым шепотом пропел мне на ухо Лисс, а я сонно улыбнулась.

— Доброе утро, красавец, — захихикала я.

— Ну, вот видишь: ты красивая, я красивый. Так не будем же зря терять время.

И вот на этой чудесной ноте, вместо того, чтобы привычно нежничать и дальше, Игнат зачем-то поднырнул под одеяло. А затем принялся стаскивать с моих ног низ от пижамы, в который раз недовольно выговаривая:

— Когда же ты уже будешь спать со мной голенькая, Анюта?

А у меня в голове все перемкнуло. Я ведь от шока даже не знала, что сказать, потому что меня раздевали очень быстро. И очень нагло.

А потом и вовсе развели ноги в стороны. И, о ужас, я прямо там! Между бедер! Почувствовала горячее дыхание Игната, а затем и первое прикосновение его языка.

Мать! Моя! Женщина!

Я подскочила, как на пожар! Выпуталась из одеяла, на ходу надевая обратно на себя пижамные штаны. А когда справилась с этой задачей, то обвинительно зыркнула в сторону недоуменно перекошенного лица Лисса.

— Какого черта, Аня? — нахмурился мужчина.

А у меня за ребрами все задрожало жалобно. Господи, стыд-то какой!

— Вот и у меня тот же вопрос к тебе, Игнат! Ты чего такое делать удумал?

— Я поцеловать тебя хотел!

— Ну так и целуй! В губы!

— Я и собирался целовать тебя в губы! Только в другие.

— Ты спятил? — нахмурилась я, не в силах постичь, что за словесную диарею несет мой любимый муж.

— Вот уж не думаю, — насупился Игнат, взирая на меня так недоверчиво, будто бы увидел второе пришествие Христа.

А я на него осуждающе.

— Больше так не делай, — буркнула я, немного остыв и полагая, что такой дикой дичи в нашей отлаженной, идеальной жизни больше не повторится.

— Почему? — сложил на своей стальной груди руки, полюбопытствовал муж. А недоуменно захлопала ресницами.

Но пояснила, раз уж этот мужчина такой тугой.

— Потому что это разврат, Игнат! Это место для поцелуев не предназначено! А дальше что? Ты там будешь елозить, а потом к моим губам потянешься, да? — и меня брезгливо передернуло.

— Аня...

— Нормально это для тебя, скажи? — все бушевала я.

— Нормально, — вдруг повысил голос Лисс, а затем и вовсе огорошил. — Это абсолютно нормально, когда я хочу тебе отлизать так, чтобы ты от наслаждения дар речи потеряла. И это вдвойне нормально, что однажды ты возьмешь в рот у меня, отчего от кайфа мою башню сорвет окончательно.

— Возьму в рот? — нахмурилась я, а затем пискнула, гадливо проводя ладонями по рукам. — Ты сейчас про свой член говоришь, что ли?

— Именно про него, моя хорошая, — и откинул в сторону одеяло, демонстрируя мне свой колом стоящий орган.

Здоровенный! Толстый! Устрашающий! С крупной красной головкой и весь перевитый венами.

Черт его знает, как он такой во мне вообще поместился?

А тут в рот?

Да ни за что!

Это противоестественно! Аморально! Это — фу!

Отвернулась и зажмурилась. Отрицательно покачала головой и выдала то, во что свято верила:

— Игнат, я люблю тебя. Люблю, понимаешь? И я хочу заниматься с тобой любовью. Нежной, трепетной, чувственной. Исключительно ей и ничем более. А эти все глупости мне не нужны.

— Глупости? — ударился мне в спину гневный шепот мужа.

— Да.

— А если эти все глупости нужны мне, Аня? Что тогда?

Этот вопрос хлесткой пощечиной высек во мне протестующий стон, но я только кивнула. Повернулась к мужу и, скрепя сердце, пошла ва-банк:

— Если все эти непотребства тебе действительно нужны, то я подчинюсь.

— Подчинишься? — усмехнулся Игнат, а затем и вовсе рассмеялся.

— Да, — отрезала я.

— Ладно, Анюта, — обманчиво мило произнес муж. — Тогда ложись и подчиняйся мне.

— Что? — охнула я, не веря в то, что слышу.

Потому что не думала, что любимый мужчина мои слова примет за чистую монету. Он должен был учитывать мои интересы. Он обязан был пойти навстречу дорогой сердцу женщине.

А он что? Боже...

— Прямо сейчас, — безапелляционно зафиналил наш спор супруг, а я почувствовала, как меня всю с головы до ног обсыпало липкими, неприятными мурашками.

Горло забил ком.

Грудь разбухла от едва сдерживаемых слез.

Подбородок задрожал. Всхлип протеста сорвался с моих губ, но Игнату было плевать на мои внутренние установки, нормы морали и приличия.

А мне пришлось прогнуться. Потому что я ему это обещала.

И я легла. И позволила снова себя раздеть. Развести ноги в стороны, а затем совершить со своим телом то, что Игнат и намеревался.

Я дозволила все, хотя внутренне, зажмурившись, рыдала от стыда, что Игнат смотрит на меня ТУДА. Разглядывает. Лижет. Трогает пальцами. И языком тоже! Трахает ими же. Не любит, а именно трахает!

Господи!

А когда он весь этот ужас наконец-то закончил, то поднялся и овладел мной, пока я до крови кусала губы, чтобы не реветь в голос. И все прикрывала руками грудь, чтобы он не таращился на меня, как на распутную девку.

Кончил.

Наклонился, чтобы поцеловать меня в губы, но я в омерзении отвернулась.

Ушел.

А я еще долго лежала, чувствуя себя использованной и грязной. Потому что с первой брачной ночи я впервые не получила удовольствия от соития. Ибо подобное претило мне! Всей моей сути!

И оно ничего не имело общего с любовью!

Вывод?

Кажется, мама была абсолютно права...