Глава 4

Бабушкин дом, где я часто в детстве жила летом, находился за деревушкой Голубево, отделенный от последней холмом, в пяти километрах от железнодорожной станции. Дом - старый, бревенчатый, с покосившимся крыльцом и давно заросшим огородом.

Я добралась до дачи поздним утром. Ключ нашла под третьим снизу бревном слева от двери — бабушкин тайник. Дверь открылась со скрипом, как будто дом вздохнул: наконец-то кто-то пришёл. Внутри пахло рассохшимся деревом, пылью и забытыми воспоминаниями моего счастливого детства.

Затопила печь. Почистила снег с дорожек. Сходила в деревенский магазин за хлебом, овощами и молочкой. К вечеру в доме стало тепло; я сварила картошку, съела ее, хрустя солёными огурцами, и почувствовала себя почти счастливой.

Почти. Потому что мысли о том, что я бросила универ и пока не знаю, что делать дальше и вернусь ли туда, где меня так унижали и обижали, не отпускали.

Я сидела на крыльце, смотрела на догорающий закат и думала о своей никчемной жизни. Вспоминала бабушку, покойного отца и маму, живущую далеко-далеко на юге.

Вдруг вдалеке послышался звук. Не собачий лай, не ветер — рёв мотора. Громкий, надрывный, а потом — удар. Железо о дерево или стекло о камни. В любом случае — звук был жуткий.

Я вскочила. Мотор взревел ещё раз и затих. Наступила тишина. Только где-то вдалеке залаяла собака.

— Чёрт, — пробормотала я. — Авария… Наверняка авария. Нужно посмотреть.

Я взяла привезенный с собою из города фонарик — уже совсем смерклось - и побежала на звук.

Дорога, ведущая к Голубево, была старой, разбитой. Местные знали, что на повороте лучше сбрасывать скорость до нуля, иначе улетишь в кювет. Видимо, кто-то из проезжих этого не знал.

Громадный чёрный джип стоял, вмятый в старую толстую берёзу, росшую над обрывом. Внизу тихо серебрилась лента реки.

Фары разбиты, капот смят, из-под колёс торчат ветки. Я подбежала; подсвечивая себе фонариком, заглянула внутрь через выбитое боковое стекло... И замерла.

- Ёжкин кот… - только и смогла выдавить я.

За рулём сидел… да нет, быть не может, мне, блин, это снится! - Тарас Белецкий.

Он был без сознания. Из виска сочится алая струйка крови, правая рука безжизненно свисает, нога зажата между педалью и деформированной панелью.

Я смотрела на него - и не верила своим глазам. Тот самый Рас, который обзывал меня слонихой, который постоянно ржал надо мной со своей Софочкой как раненый, который заставлял меня чувствовать себя непроходимой толстой дурой и уродкой — лежал здесь, передо мной, беспомощный, истекающий кровью!!

Я могла уйти. Могла вернуться в бабушкин дом, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела. Тарас Белецкий бы не узнал. Никто бы не узнал. Его нашли бы без меня. Ведь кто-то еще должен был слышать грохот аварии… Хотя — много ли людей живут в деревне в это время года? К тому же, Голубево за холмом...

Я не ушла.

Я открыла дверь автомобиля. С трудом, дергая изо всех сил, потому что её заклинило. Я отогнула металл руками — спасибо моему прошлому, в котором был бодибилдинг. Затем я вытащила Раса из машины. Морщась и молясь про себя, чтобы у него не было перелома позвоночника, шеи и еще чего-то такого, чтобы Белецкого нельзя было трогать.

Он весил много, несмотря на свою внешнюю худощавость, но я справилась. Я взвалила его на плечо и потащила к дому.

Рас был тяжёлый. Очень. Я то и дело спотыкалась. Но тащила, стиснув зубы. Потому что, когда человеку нужна помощь, не важно, кто он. Даже если он треклятый мажор, изо всех сил старавшийся сделать мою жизнь невыносимой.

Я затащила тело Раса в дом, положила на старый бабушкин диван. И начала осматривать, молясь Богу, чтобы Белецкий не был сильно изувечен. Господи, вот только этого мне не хватало ко всем моим несчастьям!

Даже здесь, у бабушки в деревне, мне не скрыться от этого мажора!

И только много позже я задалась вопросом: а что этот придурок тут, в этой забытой Богом глуши, делал?..