Глава 11
Ты уверен?
Давай в субботу поставим на стол водку.
Полтора месяца – это сорок пять дней. Сначала осенних, холодных, дождливых. Потом зимних. Все озабочены предстоящими праздниками, а ты ожиданием.
Жизнь Тани складывалась из эфиров, интернет-новостей и телефонных переговоров. Пока Илья не вернулся, она не чувствовала наступления праздника.
Очередной хулиганский эфир с песней Ини, как ни странно, ей сошел с рук. Некоторым слушателям даже так понравилось, что на эту песню были заказы. Брат почувствовал вкус славы и получил приглашение выступить в паре клубов.
Таня искренне радовалась успехам сразу двух мальчиков – брата и Ильи, который взял Гран-при одного конкурса и вошел в тройку призеров второго.
В тот день, когда Илья улетал, а в радиоротации случился дебют Ини, Таня получила на телефон сообщение: «Спасибо. Твой брат вызвал фурор в машине».
Значит, Илья услышал ее слова и пожелания! Значит, хулиганство было не зря.
«Удачи! Я буду тебя очень ждать», – настрочила она в ответ.
Чуть позже он прислал ей фото своей руки, на пальце было ее кольцо.
А потом Илья присылал ей небо. Каждый день. Хмурое, светлое, с облаками, без облаков, солнечное, дождливое, с крышами домов, со шпилями соборов. А Таня каждый день слушала исполняемую им музыку. Небо, музыка и ожидание – ее ноябрь. Долгие телефонные разговоры, непрекращающаяся переписка.
Таня: Какой сегодня был зал?
Илья: Зал требовательный. Но и отдача мощная.
Таня: Ты точно не простудился?
Илья: Ты же мне два раза напомнила взять шарф!
Таня: Что в Вене самое вкусное?
Илья: Яблочный штрудель. Я не оригинален)
В один из дней в начале декабря Таня вместо неба получила фотографию коробочки. Маленькой, красной, с золотым тиснением. Что там – догадаться было несложно. Кольцо!
Илья купил кольцо! Коробочка на фото была закрытой. Таня долго смотрела на фотографию, чувствуя, как сильно стучит сердце, и не знала, что сказать в ответ. Все слова куда-то вдруг делись.
Она так и написала: «Я не знаю, что сказать».
Отправила.
А потом откуда-то слова взялись. И следом ушло второе сообщение:
Таня: «Да! Да! Да!»
И третье:
Таня: «Я выхожу за тебя замуж!»
«Ради этого стоило уехать на полтора месяца», – читая ответ, Тане казалось, что она даже слышит его голос, спокойный и обволакивающий.
Ваня перешел на песни о любви. Это было неожиданно. Наверное, последние дни старого года во всех вызывают лирическое настроение. Таня слушала новоиспеченные баллады, а Ваня периодически интересовался:
– Ну, как там умник? Сколько музыкальных медалей набрал?
– Много, – отвечала Таня.
– Рождаются же такие, – вздыхал брат. – Быстрее бы вернулся, у меня сессия на носу.
После этих слов вздыхала уже Таня.
Все чаще она ловила на себе внимательные взгляды отца. Как будто что-то произошло или должно произойти. Однажды вечером она села рядом с ним на диван и спросила:
– У тебя все в порядке?
– Конечно, – папа тут же обнял.
– Ты такой задумчивый в последнее время, я беспокоюсь.
– Просто готовлюсь к знакомству с кое-кем особенным.
Таня улыбнулась, поцеловала отца в щеку и пообещала:
– Он тебе обязательно понравится.
* * *
– Мы возьмем вот эти. Проверьте, пожалуйста, как работают.
Продавец кивнул и принялся доставать коробку с выбранными наушниками.
Покупка подарков к Новому году была семейной традицией четы Тобольцевых. Как бы ни складывалась предновогодняя пора, но они всегда старались выкроить окно и пойти вдвоем выбирать подарки. В первую очередь, конечно, детям. Уже давно не покупаются плюшевые медведи, куклы и пистолеты. И с каждым годом выбирать подарок взрослому, совершенно самостоятельному человеку – точнее, двум, но второй человек пока не доказал свое право на полную самостоятельность – в общем, выбор с каждым годом становится все сложнее и сложнее. Как угадать. Впрочем, это было не гадание, конечно. Своих детей Иван Тобольцев знал. И хорошие шведские наушники будут дочери, работающей диджеем, кстати.
Иван обернулся к продавцу и надел наушники. Звук прекрасный. Снял и протянул жене, но она отрицательно покачала головой. Выбор доверили ему. Что ж, прекрасно.
– Мы берем, – кивнул Иван и полез за портмоне. Дуня так и стояла рядом с отрешенным видом, глядя на витрину соседнего бутика. Там не было ничего особенного – блестящая нарядная елка и манекены. Обычная витрина торгового центра. Интересно, причина рассеянности Дуни та же, что и его?
– Расскажи-ка мне, Дульсинея, – Тобольцев пристроил под мышкой одной руки коробку с наушниками, а другой взял жену под локоть, – что там за хитроумный идальго вокруг нашей дочери крутится?
Дульсинея тут же и споткнулась. Так. Значит, предмет задумчивости у них общий. Впрочем, за столько-то лет…
Иван смотрел на жену. А она упорно смотрела на очередную витрину с елкой и манекенами.
– Если честно, я его видела мельком буквально одну минуту, когда… они заглянули к нам домой. Таня что-то забыла. Просто молодой человек. Даже поговорить толком не успели.
Сказано это было такой неубедительной равнодушной скороговоркой, что Иван не поверил ни в одно слово. Ну, кроме разве что…
– Так он был у нас дома… – Иван почувствовал, что слишком сильно сжимает пальцы на локте Дуни, – и ослабил давление. Но выпускать не стал. А то еще раз споткнется… на своем неубедительном вранье.
– Они молодые, что тут непонятного? Я вошла в рабочий час – забыла дома документы, а там они. Естественно, после этого пулей куда-то вылетели. Себя вспомни лет тридцать назад.
Равнодушная скороговорка сменилась раздражением. Дульсинея начала сердиться.
– Не было такого, – нарочито нахмурил брови Иван.
– Чего не было? – жена явно решила, что сердиться в такой ситуации – лучшая тактика. А Иван наклонился к ее уху.
– Потом дома расскажу – чего не было, – негромко проговорил он и с удовольствием почувствовал, как она снова споткнулась. Ладно, хватит дурачиться, взрослые же люди. Покупают подарки своим взрослым детям. И, кстати, о взрослых детях – надо же выяснить все до конца. И Иван спросил уже не на ухо, а нормальным голосом: – Чем он хоть занимается – знаешь?
– Музыкант.
Пришел его черед спотыкаться. Воображение быстро нарисовало кого-то тощего, татуированного, с ветром в голове и гитарой за плечом. Кого-то, похожего на…
– Как Иня?! – просипел Тобол. Дуня помолчала, а потом пожала плечами и безмятежно ответила:
– Я не слышала, как он играет, но мне кажется… что все же лучше.
Час от часу не легче. Собрал, называется, информацию. Господи, Таня, Таня, во что ты там умудрилась вляпаться?! Мало того, что этот тип доводил ее дочь сначала до слез, а потом до рассеянности, так он еще и музыкант?! Иван шумно выдохнул. Ладно. Ладно, ему обещали это чудо чудное скоро показать. А вслух сказал:
– Мама будет довольна знакомствами своей внучки.
Дуня кивнула.
– Ой, смотри, какие красивые разноцветные коробки! Пойдем посмотрим. У тебя же сейчас начнется пора новогодних фотосессий. Если понравятся, я смогу тебе такие изготовить для студии.
Иван согласно кивнул, и они пошли смотреть коробки. Больше к этой «музыкальной» теме они не возвращались. Но ни на минуту не забывали о ней.
* * *
Все на этот раз было другим. Другая дорога, другой зал, другой рояль. Даже Шопен – и тот другой.
Все время в дороге Илья не отрывался от телефона – ему было с кем говорить. Он выходил на сцену – и видел в зале родные глаза. Они смотрели на него с расстояния в пару тысяч километров. И когда пальцы касались клавиш, приветствуя инструмент, когда в мире исчезало все, кроме музыканта и рояля, – даже тогда где-то все равно существовал другой, родной и близкий человек. И Шопен звучал как-то иначе.
«Я знала!» – так подписала Таня ссылку на очерк об итогах конкурса. В заголовке которого значилось: «Новая звезда русского фортепианного искусства Илья Королёв – пунктуальность и поэзия в одних руках». На заголовки прессы Илья давно привык не обращать внимания, выуживая из новостных лент только факты. Но председатель жюри, седовласый бородатый австрийский профессор музыки, вручая ему Гран-при, сказал: «Будь в зале Шопен – он бы аплодировал вам, юноша». Эти слова стали весомым дополнением к победе.
А Сибелиус, которого Илья выбрал для финала другого конкурса, наверное, не стал бы аплодировать. Может быть, выбор был сделан неверно. Они разберут это с Виктором Рудольфовичем. Находить свои ошибки – это одно из самых важных качеств, так научил его отец. Илья обязательно с этим разберется. Но сейчас, когда тревоги и нервотрепка конкурсов позади, а сам Илья выходил из дверей ювелирного магазина на Кольмаркт, самым важным делом, которое ему предстояло, стал разговор с родителями. Им надо все рассказать. Ведь они еще не знают.
Что все иначе, если ты можешь с кем-то это разделить. И небо на снимках в телефоне – другое. Потому что это небо – для нее.
* * *
Стресс и усталость все-таки нагнали его. Нагнали на дороге домой. Илья заснул даже до того, как самолет оторвался от земли, успев все же подумать, что умение спать в самолетах пригодится ему при напряженном гастрольном темпе жизни. А такой не исключен. На этой мысли Илья уснул.
Проснулся он, когда за окном иллюминатора уже горело поле огней Москвы. Немного ныли шея и спина, но Илья знал, что с этим делать. Правда, сидя в кресле, много упражнений не сделаешь, но в порядок себя Илья привел. И полез за телефоном.
Илья: И дым отечества нам сладок и приятен.
Ответ пришел сразу.
Таня: Мне кажется, что прошло уже сто лет!
Самолет коснулся шасси взлетной полосы, вздрогнул и покатился. А Илья улыбался и писал ответ.
Илья: Со времен Тютчева? Больше.
Таня на диалог о Тютчеве не повелась.
Таня: Я соскучилась очень.
Илья: Увидимся сегодня. У меня день занят, но к вечеру должен освободиться.
Таня: Я могу приехать к девяти.
Илья: Договорились.
Вокруг уже начали вставать пассажиры. Надо прощаться, что Илья и сделал, после чего убрал телефон в карман. Планы на вечер заставляли сердце биться сильнее.
Я тоже соскучился очень.
В здании аэропорта его ждали. Нет, не родители. Антон, съемочная группа и журналисты. На родину вернулся триумфатор.
Что говорить, они с Головановым обсудили еще вчера. Илья улыбался, глядя в камеру, произносил заранее подготовленные слова, включая слова благодарности. И через десять минут был милостиво отпущен.
Антон предложил отвезти, но Илья отказался, поблагодарив. Отец прислал за ним машину с водителем. Все же хорошо быть сыном Ильи Королёва – старшего.
Спустя два часа, чистый, гладко выбритый, в свежей одежде, с букетом цветов он стоял перед дверью родительской квартиры. Позвонить не успел – ее открыли. Илью ждали.
За стол они сели только после объятий, поцелуев, поздравлений и вручения букета – всего вперемешку. Мама радовалась так, будто именно она выиграла один конкурс и попала в тройку победителей в другом. Впрочем, она всегда за него так радовалась. Потому что она музыкант. Потому что она знает, что стоит за этим триумфом. Потому что его успех – это ее успех. Илья понимал, что мать сознательно принесла в жертву свою музыкальную карьеру, поставив на первое место семью. Илья запретил себе думать, смогла бы мама добиться тех же успехов, что и он, если бы поставила карьеру на первое место. Хватило бы у нее таланта, трудолюбия, везения. Думать об этом – это даже не святотатство. Это абсурд. Всем, чего он добился, он обязан матери. И отцу.
Который с довольным видом сидел во главе стола. Он был тоже доволен, рад и счастлив. Только для того, чтобы это понять, надо самому быть Королёвым.
Обед и отчет о поездке плавно переросли в чаепитие и спор по поводу Кейджа[6] А когда у спорящих сторон кончились аргументы, они стали просто пить чай. И именно этот момент Илья посчитал подходящим, чтобы сообщить о чем-то важном. Потому что давно пора поставить в известность родителей. И кольцо, которое будто жгло карман, сегодня обретет свою хозяйку.
* * *
Майя чувствовала себя счастливой. По-настоящему, ярко. Такие моменты потом долго вспоминаются. Некоторые остаются в памяти навсегда. Момент первого взрослого серьезного триумфа твоего ребенка. Ребенка, за которого с первого его вдоха у тебя постоянно болит сердце. И ты живешь с этой болью, привыкаешь. Но сегодня она отступила. И Майя сидела напротив сына, слушала его, спорила с ним – потому что они оба любили эти споры. И любовалась украдкой. Красивый, взрослый, талантливый, ее сын. А еще – счастливый. Илья выглядел невероятно довольным жизнью, расслабленным, каким-то… благостным. Это слово Майе не нравилось, но оно лучше всего описывало то, каким был сейчас ее сын. Из глаз исчезли настороженность и отчужденность, он словно пришел к какой-то одному ему понятной гармонии. И это было совершенно отдельной причиной, чтобы чувствовать себя счастливой.
– Мама, – тем временем Илья поставил чашку на блюдце и посмотрел на нее. – Папа… – повернул голову к отцу. – Я хочу сказать вам кое-что важное.
Майя тоже отставила чашку. Илья не сказал чего-то важного о поездке? Она неосознанно сжала пальцы. Посмотрела на мужа. Он смотрел на сына, и Майя сделала то же самое. Теперь оба родителя смотрели на Илью.
– Я женюсь.
Майя ахнула. Зажала рот рукой. Она ослышалась? Ослышалась?! Перевела взгляд на мужа. Он невозмутимо отпил чаю.
– Поздравляю.
Значит, ей не показалось?! Не ослышалась?! И ее сын… только что… сообщил… что…
А сын между тем кивнул отцу, протянул руку, добыл из вазочки привезенный им же Моцарткугель и протянул ей. Майя взяла конфету и принялась медленно ее разворачивать. И так же неспешно откусила кусок, не торопясь, отпила чаю. Куда теперь торопиться-то? И что теперь делать? Что делают взрослые женщины, когда взрослые сыновья сообщают им о намерении жениться? Как минимум выяснить, на ком.
– На Татьяне?
– Да. Еще конфету, мам?
Ей ты тоже привез конфеты, мальчик мой?
– Будь так любезен.
Майя съела еще одно изделие кондитерского гения Пауля Фюрста в полной тишине, чувствуя на себе взгляд мужа. Но смотреть сейчас могла только на сына. В его безмятежные глаза, копию ее собственных. Такое ощущение, что он не понимал… ничего не понимал…
– И когда же вы… планируете это событие?
– О точной дате мы пока не думали, – сын безмятежно пожал плечами.
И этот жест что-то обрушил в Майе.
– А о чем вы думали? – Майя чувствовала, что голос не вполне ей повинуется, сделала вдох. Спокойнее, Майя Михайловна, спокойнее. – Илья, сынок, тебе не кажется это решение поспешным?
Сынок не смотрел на нее. Он переглядывался с отцом. Обменявшись одними им ведомыми королёвскими знаками, Илья Королёв – старший негромко задал свой вопрос:
– Ты уверен?
И Илья Королёв – младший кивнул отцу. А потом встал со своего места и, обогнув стол, подошел к Майе. Присел на корточки и, как когда-то в детстве, посмотрел на нее снизу вверх.
– Мам, когда я был поспешным?
Он смотрел на нее как когда-то в детстве, доверчиво, внимательно, серьезно. И Майя порывисто прижала его голову к себе. Как когда-то.
Только это время ушло.
Слезы потекли откуда-то. Непонятно откуда. Не из глаз. Не было в глазах слез. Не было! А потом вдруг откуда-то взялись.
– Мама… – потрясенно прошептал сын. Сбоку послышался звук отодвинутого стула – это встал муж. Но все перекрыл звук пришедшего сообщения. А потом еще одного, и еще, и еще. Они сыпались одно за одним, неостановимо. Так же, как текли слезы по лицу Майи.
Неужели всего каких-то десять минут назад ее переполняло счастье? Где оно?!
Майя выпрямилась. Юня по-прежнему сидел у ее ног и смотрел совершенно ошалевшими глазами. Так, Майя Михайловна, прекрати пугать сына. И она легко похлопала Юню по плечу, другой рукой смахивая слезы со щек.
– Ты не мамкал даже в пять лет. Допивай чай и езжай к Татьяне. Это же она обрывает тебе телефон. Все в порядке, просто очень неожиданно и… Давай мы поговорим об этом завтра. Спокойно.
Он встал. Встала и она. Теперь они стояли все трое. Сын посмотрел куда-то за плечо Майи, потом коротко и крепко обнял ее. И действительно ушел. Под нескончаемое пиликанье своего телефона.
Как только за сыном закрылась дверь, Майя обернулась, уткнулась в грудь мужу и разрыдалась.
* * *
Она ждала его весь день. Нет, конечно, она ждала его все полтора месяца, но в этот день – день возвращения – особенно. После утреннего эфира спешила домой, чтобы поставить тесто и… напечь пирогов с яблоками. Родители были на работе, а потом собирались поужинать в ресторане с друзьями, брат в институте, никто и ничто не отвлекало от кухонного священнодействия. Спроси Таню, зачем ей печь пироги для человека, который проехал половину Европы и ужинал в лучших ресторанах, она не найдет нужных слов. У него там, в Вене, был яблочный штрудель, посыпанный сахарной пудрой, с листиком мяты и шариком ванильного мороженого. А у нее тут… а у нее настоящие домашние румяные пирожки! И в их доме всегда будет настоящая домашняя еда, когда они… когда они… ведь поженятся же?
Уложив пирожки в коробку и перевязав ее тонкой лентой, Таня глянула на часы. Через двадцать минут Илья уже должен забрать ее у метро, поэтому одеваться пришлось быстро. В дверях, с коробкой и шапкой в руках, взволнованная и опаздывающая, она столкнулась с Ваней.
– Какой запах! Что у нас на ужин?
– У вас – не знаю, но я оставила там немного пирогов.
– А остальные куда несешь? – подозрительно поинтересовался брат.
– Любопытной Варваре…
– Знаю-знаю… Прилетел, да? Вот так, не успел умник приземлиться, как уже тырит мои пироги! Я напишу песню о том, что Илья Королёв прикарманил пироги Ивана Тобольцева.
– Шут! – привычно бросила Таня и выбежала на лестничную площадку.
На место встречи они прибыли одновременно. Она подбежала, он подъехал. Таня села в машину, чувствуя, как горят ее щеки, поставила коробку на колени и повернулась к Илье. Сердце колотилось сумасшедше. Вот он, здесь, совсем рядом. Они так сидели и смотрели друг на друга, даже не сказав: «Привет». А потом Илья пробормотал: «До дома я не дотерплю» и потянулся, поцеловал. Таня обхватила его шею руками, прижалась. Поцелуй был горячий и жадный, сбивающий дыхание. Он был гораздо лучше слов. Он бы, наверное, длился долго, если бы не сигналы машин сзади. Все правильно: Москва, вечер, пробки… пришлось выравнивать дыхание, нажимать на газ и встраиваться в общий автомобильный поток.
Всю дорогу они молчали. Если бы не этот поцелуй, Таня бы обязательно забеспокоилась. Илья был тот же, но совсем другой. Серьезный, сосредоточенный. Как будто что-то случилось, что-то очень важное. Спросить? Или нет? Может, просто устал с дороги, а она с вопросами начнет приставать. Главное, поцеловал так, как целуют соскучившиеся люди, а остальное… с остальным разберутся. И Таня ничего не сказала, держала на коленях свою, чуть примятую от объятий, коробку и смотрела в окно.
Они припарковались возле его дома. Илья, глядя на коробку, сказал:
– Давай возьму.
Тане вдруг все это показалось таким… другим, не каким обычно. Не новым, неизведанным, а словно они уже живут вместе, словно в той квартире, куда они сейчас поднимутся, уже есть и ее частичка. Его дом не чужой, а почти уже ее. От этих мыслей стало очень-очень тепло.
Таня улыбнулась и протянула Илье коробку. А он, вместо того чтобы выйти на улицу, вдруг развязал ленту, открыл коробку и заглянул внутрь.
– С чем пироги? – поинтересовался деловито, совсем как Ваня.
– С секретом.
Тогда он закрыл коробку и полез в карман пальто.
– Меняю коробку с кольцом на пироги с секретом.
На его ладони была маленькая красная коробочка, та самая, фотографию которой Илья сделал в Вене. Таня завороженно смотрела на коробочку, потом дотронулась, погладила по крышке и сказала:
– Идет.
Но открывать не стала.
Они некоторое время смотрели друг на друга, каждый со своей коробкой в руках, улыбались, пока наконец не поняли – пора выходить из машины.
Всю дорогу до квартиры красная коробочка жгла руку. Какое оно, ее помолвочное кольцо?
Зашли в квартиру, сняли верхнюю одежду, обувь, Илья понес на кухню пироги, чем-то загремел, а Таня прошла в гостиную. Модест Ильич, блестящий, важный, встретил гостью молчаливо. Таня уже привычно провела ладонью по его крышке. Это было трудно объяснить, но порой рояль казался ей живым. Вот с кем точно можно поделиться новостью. Таня положила красную коробочку на черную поверхность. Получилось очень красиво.
Из кухни пришел Илья с пирогом в руках. Он-то свою коробку не просто открыл, а уже вовсю пользовался ее содержимым. Тане хотелось спросить: «Вкусно?» Хотя она знала и так, что вкусно, но очень надо было услышать это от него. А он, увидев натюрморт «Красное на черном», скомандовал:
– Давай руку.
Таня покачала головой:
– Нет. Сначала доешь, а потом… Разве Модест не рассказывал тебе о том, как это делается?
– Модест в пирогах вообще не разбирается, – Илья доел пирог и вытер пальцы захваченной салфеткой. – Пироги с яблоками мои любимые! Надеюсь, ты тоже любишь кольца с паважем.
Он взял коробку, открыл ее и достал кольцо.
– Модест одобрил, – заверил Илья Таню и надел на ее палец кольцо.
Она даже не смогла его как следует разглядеть. Перед глазами все кружило, рябило, сверкало, а Илья уже сидел за роялем и играл марш Мендельсона. Светопреставление! Легкое сумасшествие. Таня смотрела на кольцо, на россыпь бриллиантов на безымянном пальце, слушала громкие звуки музыки и ничего не чувствовала. Ничего из того, что, как ей казалось, она должна была чувствовать.
Ведь это вечер их встречи после долгой разлуки. Это еще один шаг к их будущему. Это должно быть немного по-другому.
Таня подошла к Илье и положила свою руку на его – оборвала музыку. Модест Ильич отозвался еще одним аккордом и замолк. Илья повернулся, посмотрел ей в глаза.
– Все так и будет, да? – тихо спросила Таня.
– Как – так?
– По-настоящему и по-серьезному.
Он встал, положил руки ей на плечи.
– Не сомневайся.
А потом прижался своим лбом к ее и попросил:
– Поцелуй меня.
Таня поцеловала, и это был долгий поцелуй. Он заменил все вопросы и все ответы, он все расставил по местам. Она снова произнесла свое «да», он снова пообещал ее любить. Исчезли сумбурность и недосказанность, тревожность и едва ощутимая нервозность. Наконец все стало именно таким, каким и должно было быть. Дом, Модест Ильич, теплые руки, нежные губы и вся жизнь впереди.
– Как хорошо, что ты вернулся, – прошептала Таня, проведя щекой по его щеке.
Илья обнял, и они оба застыли в этих объятьях.
– Все так и будет, да? По-настоящему и по-серьезному.
– Не сомневайся.
Потом, когда Таня еще раз, ласкаясь, провела щекой по его щеке, Илья сказал:
– Пойдем пить чай. Это кольцо пока только одно. А пироги еще есть.
Она опять звонила маме предупредить, что ночевать домой не придет, сказала, что у нее все хорошо и что она очень рада, что пироги получились вкусные и что папа съел четыре штуки.
Ночью поднялся ветер, за окном слышалось его легкое завывание, луна в окно светила холодным лимонным светом. Это было похоже на сказку. Настоящую, зимнюю.
Здорово было лежать в обнимку под теплым одеялом после долгой-долгой нежной-нежной любви и слушать песню декабря.
– Все так и будет, да? По-настоящему и по-серьезному.
– Не сомневайся.
А утром Таня снова опоздала на работу!
* * *
Дуня знала, что это время обязательно настанет, что надо подготовить мужа к неизбежному, оттого и завела разговор о возможно серьезном романе дочери. И надо бы сделать шаг дальше, намекнуть, что это может быть совсем не тот мальчик, которого Иван хотел бы видеть… но не получалось. Дуня не знала, как намекнуть, боялась, что сделает только хуже своими попытками, мучилась, тянула время, и оно, это время, вдруг вышло.
Таня опять не ночевала дома. В ее вчерашнем вечернем звонке не было ничего особенного, такое случалось и раньше, дочка выросла, у нее своя жизнь. И все же теперь все было совсем по-другому. Дуня тоже смотрела новости и знала о триумфе молодого пианиста, она понимала, что ничего в личной жизни Тани за это время не изменилось. Дочь просто ждала возвращения этого мальчика. И как только он вернулся – она тут же уехала к нему. Все логично. Все именно так и должно быть, если это любовь. А в том, что Таня любит, сомнений у Дуни не было.
Вот только как подготовить мужа к неминуемому – она не знала.
Все случилось на кухне. Дуне порой казалось, что самое главное в их доме происходит именно на кухне. Все время включена плита, или заваривается чайник, или формочками из теста вырезаются будущие печенья.
На этот раз был ужин, ставший уже привычным. Ужин на двоих. Дети выросли, у каждого из них своя жизнь. Дуня загрузила посудомоечную машину, нажала на кнопку чайника. Иван сидел рядом, что-то смотрел в телефоне. Эту почти пасторальную картину нарушил звук открывающейся входной двери, легкий напев модной песни, звук воды в ванной, и Таня – счастливая, улыбающаяся, довольная Таня влетела на кухню со словами:
– Привет, родители! – и расцеловала всех по очереди в щеки. – На ужин я, конечно, опоздала, но на чай, надеюсь, нет.
Дуня, которая держала в руках жестяную коробку с чаем, улыбнулась, наблюдая, как дочь обнимает отца, и улыбка эта застыла на ее губах. Что-то сверкнуло при свете лампы, такой яркий всполох… Может, показалось? Таня взмахнула рукой, поправляя волосы, и коробка с чаем выскользнула из материнских рук. Кольцо. На безымянном пальце правой руки, переливаясь, сверкало кольцо. Вот и все. Отпущенный запас времени подошел к концу. Дуня наклонилась, чтобы поднять коробку, потом отвернулась к столешнице. Нужно немного прийти в себя. Вода вскипела. Вот сейчас достанет заварочный чайник, возьмет ложку, отмерит необходимое количество чая, зальет его кипятком…
– Тебя повысили, что ли, Татьяна свет Ивановна? – раздалось за спиной.
– Откуда такая информация? – голос у дочери веселый.
– Из общего поверхностного анализа, ибо вижу чрезвычайно довольного собой и жизнью человека, – голос мужа насмешливый.
– Тогда повысили, – согласилась дочь.
Дуня чуть повернула голову и увидела, как Иван вдруг перехватил запястье дочери и уставился на кольцо. Вот и он заметил. Не просто заметил – почти замер, внимательно разглядывая. Да, Ваня, все правильно, это не фианиты. В той семье, откуда мальчик, фианиты не носят и не дарят.
Иван поднял на дочь глаза и поинтересовался:
– Это в честь повышения?
– Да! – ответили ему счастливой широкой улыбкой. – Выбирайте день для знакомства!
Иван не сумел сдержать вздох, Дуня на секунду прикрыла глаза, а когда снова их открыла, встретилась взглядом с мужем. «Что будем делать, мать?» – прочитала она в его почти потрясенном взгляде. Если к долгосрочному роману дочери он еще более-менее морально подготовился, то к скорой свадьбе – точно нет.
А Таня ничего не замечала, она ждала ответа. Дуня медленно проговорила:
– Все зависит от папиной работы…
– Ну а чего тянуть? – прервал муж бодрым голосом, неестественно бодрым. – Раньше сядем – раньше… В общем, давай… Дуня, нам в субботу будет удобно принять просителя?
Дуня утвердительно кивнула.
– По-моему, он в субботу свободен, вечером точно! – Таня едва не хлопала в ладоши. – Давайте чай пить!
– А что он любит из… Что приготовить? – тихо спросила Дуня.
Никто из них, поглощенных новостью, даже не услышал, как в дом вошел Иня.
И лишь крик из коридора «Всем привет! Что у нас было на ужин?» возвестил, что теперь вся семья в сборе.
– Рыба запеченная, – ответила Дуня, когда сын появился на кухне.
Ванечка тоже беспокоил. Если Таня последние дни ходила счастливая, то он наоборот. Кажется, что-то у сына не ладилось. И почему-то казалось, что не с учебой. Песни еще эти про любовь… Иван окинул Иню с головы до ног оценивающим взглядом, задержался взглядом на футболке с нецензурными изречениями на разных языках и сказал:
– У нас в субботу гость, будь любезен быть дома и в приличном виде.
Иня в ответ лишь присвистнул:
– Ого! И чей гость?
– Мой, – ответила Таня.
И как-то она так это сказала, что Ванечка присвистнул во второй раз, а потом почесал затылок, а потом увидел кольцо… Ну почему, когда надо – мужчины никогда не замечают подобные вещи? Никогда! А когда не надо…
– Ты чего… замуж, что ль, выходишь?! – вот так непосредственно сын назвал все своими именами и подлил масла в огонь.
Правда, огонь пока замечала одна только Дуня. Муж солидно прокашлялся и перевел тему:
– Давайте пить чай.
– Ага, – тут же переключился сын. – Мам, рыба еще осталась?
Чаепитие было похоже на изощренную пытку. Таня что-то щебетала про эфир, Ванечка над сестрой подшучивал, смысл этих шуток Дуня не понимала, но дети были на одной волне. Что-то про скучных умников и лихих рокеров. Молчание родителей дети не замечали. Муж сосредоточенно пил чай. Он изо всех сил старался делать вид, что все в порядке, но Дуня знала, что мир Ивана рушится. Муж был не готов отдать свою дочь. Девочку, которую он носил на руках, с которой строил башни из песка, которую постоянно фотографировал, учил танцевать, давал советы, как вести себя с парнями, лично возил в проверенный салон, чтобы Тане сделали тату. Таня всегда была папиной дочкой. А теперь… теперь Таня уходит к другому мужчине, и ты, Ваня, еще не знаешь, к кому.
Позже, в спальне, пока Дуня расчесывала волосы и мазала кремом лицо и руки, Иван беспокойно наворачивал круги по комнате, а потом остановился, упер руки в бока и сказал:
– Если я слишком начну его прессовать – пинай меня под столом ногой!
Дуня послушно кивнула головой. Она вообще плохо себе представляла предстоящее официальное знакомство.
Дверь спальни приоткрылась, и показалась голова Тани:
– Илья в субботу придет!
Потом она не выдержала, влетела в комнату, снова всех расцеловала, пожелала спокойной ночи и так же стремительно ускакала.
Иван сел на кровать, вцепился в волосы и безнадежно выдохнул:
– Твою мать… еще и… Илья…
Да, Ваня, да, и ты даже еще не знаешь, какой… Дуня села рядышком, обняла своего любимого Дон Кихота, он положил ей голову на плечо и предложил:
– Давай в субботу поставим на стол водку.
Дуня гладила мужа по голове, думая о том, что до субботы не дотерпит. Ей уже сейчас надо сто… капель корвалола.