Глава 12
Время покажет.
Юня позвонил на третий день после своего возвращения в Москву и ошеломительной новости о женитьбе. Вчера и позавчера предпочитал обходиться телефонными сообщениями. Видимо, реакция матери произвела на сына впечатление, и надо было как-то это осознать и принять.
Илья Юльевич поднял трубку:
– Я слушаю.
– В Багдаде все спокойно? – тут же послышался голос сына.
– Ты придумал новое название родовому гнезду? – поинтересовался отец.
– Ты против роли падишаха?
– Я все больше чувствую себя визирем. Как твои дела?
После того как он произнес слово «визирь», в трубке отчетливо послышалось хмыканье, и только потом сын ответил:
– Дела прекрасны. Хочу представить свои… дела… вам. Мама готова нас принять?
Нет, мама пока не готова. С мамой не все так просто, сын. И ты сам это чувствуешь, иначе не звонил бы сейчас мне, пытаясь разведать обстановку. Илья Юльевич немного помолчал, обдумывая свои слова, и наконец произнес:
– Дай ей еще немного времени, и она будет готова.
Теперь молчал сын. Тоже обдумывал.
– Ты дашь мне знать, когда будет можно?
– Да.
– Спасибо, пап.
То, как он произнес свое «спасибо» – на выдохе, выдало Юню с головой. Там было и переживание, и облегчение, и вера. Илья Юльевич положил телефон на стол и потер пальцами виски. Хотелось кофе, крепкий, горький. Но вместо кофе он встал и привычно подошел к окну – посмотреть на панораму города с высоты своего кабинета в башне бизнес-центра.
Три дня назад, когда сын, обрадовав своей сногсшибательной новостью, ушел, Май плакала. Даже не так, она рыдала. Илья, слушая всхлипы на своем плече, гладил ее волосы и тихо успокаивал:
– Все хорошо, Май. Ведь все хорошо.
Разве мы не мечтали о том, чтобы у Юни наконец-то появилась личная жизнь? Чтобы он зажил по-настоящему, выйдя из рамок четко очерченного мира музыки, где словно специально запер себя, отгородился? Вот это произошло. Только мы оказались не готовы.
Май потихоньку успокаивалась. Илья чувствовал в своих руках ее тело, и она снова казалась ему девочкой. Его девочкой. За которую он в ответе.
– Как думаешь, я сильно напугала мальчика? – чуть шмыгнув носом, спросила почти пришедшая в себя Майя.
– Я думаю, он переживет. Потому что твой мальчик уже мужчина.
– Думаешь, надо женить? – она слегка хихикнула. Немного нервно, немного по-детски.
Ну девочка же!
– Думаю, и с этим вопросом он справится сам. А вот тебе нужно настраиваться на предстоящую субботу.
В субботу в консерватории планировался отчетный концерт, на котором будут выступать сразу два ее ученика. Илья знал, как серьезно Май относилась к этому мероприятию, и знал, как переключить ее мысли на правильное направление. Жене нужно время. Им всем нужно время.
Вчера вечером после ужина, когда он, нацепив на нос очки, читал последние новости, она подошла и спросила:
– Ты считаешь, это серьезно – жениться в двадцать лет? У него таких Тань еще будет…
– Сколько? – он поднял на нее глаза и сделал паузу.
Пока она пыталась придумать количество Тань, Илья задал следующий вопрос:
– Столько же, сколько у тебя в двадцать Июлей?
Он понимал, конечно же, он все понимал: и ранний возраст, и ее (да и свой) страх, что не получится, что этот брак обернется крахом. Только для Юни все происходящее сейчас было очень серьезным. А вдруг это раз и навсегда? Ведь так бывает.
Илья посмотрел на часы. Время раннее, но за окном совсем темно. В декабре слишком короткие дни. А у Майи в самом разгаре репетиция. Он по привычке отлично знал ее расписание уроков и репетиций.
Мешать не хотел, а вот увидеть – очень.
Через сорок минут Илья Юльевич Королёв неслышно отворил дверь аудитории и вошел внутрь. Май стояла спиной в компании двух мальчишек и что-то им объясняла, активно жестикулируя. Они внимательно слушали, потом один даже слегка покраснел и попросил:
– Я понимаю, но у меня не получается. Покажите.
И тогда она согласно кивнула, взяла со стола свой инструмент и взмахнула смычком.
Майя…
Она исполнила какой-то короткий пассаж, и он не удержался – три раза хлопнул в ладоши. Май тут же резко обернулась. В одной руке скрипка, в другой смычок.
Его скрипачка.
* * *
Танцевать Таня не ходила давно. А тут вдруг захотелось. Даже не так. Единственный свободный вечер дома, потому что нет эфира, а у Ильи поздняя репетиция. Кажется, можно посидеть с мамой за чаем, поболтать с отцом, перекинуться колкостями с братом, но почему-то это не работало. Таня жила ожиданием субботы и была слишком взволнована предстоящим событием. Вместо спокойного домашнего вечера она постоянно вскакивала с места, ходила из комнаты в комнату, не знала, чем себя отвлечь, и при этом, занятая своими мыслями, практически не слышала, что говорили ей домашние. А потом взгляд упал на туфли. Точно. Надо пойти потанцевать. Это лучший способ расслабиться, занять вечер и очистить голову.
Через полчаса Таня уже была в танцевальном зале. Привычно звучала музыка, привычно двигались пары в ритме латино, ноги привычно сами начали делать шаги прежде, чем Таня нашла партнера.
Впрочем, партнер нашелся быстро.
– Приве-е-ет, – протянул Эдик. – Давно тебя здесь не видел. Где пропадала?
– В основном на работе.
– Потанцуем?
– Почему нет?
Да, все было привычно. И на какой-то момент Таня забылась, она растворилась в танце. Легком, летнем, беззаботном. А потом музыка сменилась, стала тягучей, румбовой и более откровенной. Рука Эдика скользнула по ее талии и бедрам, и Таня, ощутив это горячее прикосновение, бессознательно откинула его руку.
– Ты чего? – не понял Эдик.
– На сегодня достаточно.
Ей было неприятно. Ей не хотелось таких, пусть и танцевальных, прикосновений. Таня вдруг поняла, что все прикосновения стали чужими. Кроме одних. Но он, наверное, не танцует.
* * *
Дневной отчетный концерт обещал стать интересным. Малый зал консерватории был полон. Учителя, ученики, родители, братья, сестры, друзья и просто почитатели классической музыки. Май держалась спокойно, хотя Илья знал, как она переживала. Быть учителями могут не все, а настоящими учителями и того меньше. У нее получалось быть настоящим учителем.
– Болеем за струнные? – тихо спросил Илья Юльевич, слегка наклонив голову к жене.
Она молча кивнула.
Концерт начинали духовые. Потом был юноша-пианист. После него объявили скрипку. И в этот самый момент на телефон Ильи беззвучно пришло сообщение – он почувствовал вибрирование во внутреннем кармане пиджака. Но на сцене была скрипка. И она исполняла Мендельсона. Майя рядом слегка кивала в такт, жена играла вместе со своим учеником. Илья Юльевич в такт не кивал, но он был группой поддержки, поэтому сообщение оставалось непрочитанным до тех пор, пока Мендельсон не сказал все, что хотел, и скрипка под аплодисменты не покинула сцену, уступив место гобою.
Лишь тогда Илья вынул телефон и прочитал:
Сын: Иду просить руки. Пожелай мне удачи, папа.
Не зря только что слушали Мендельсона, не зря… А сын ждет ответа. Ему тоже требуется надежная группа поддержки. Илья Юльевич быстро набрал:
Отец: Отдаю тебе свою удачу и верю, что все пройдет как надо.
Потом была флейта, потом виолончель, потом второй мальчик Май с Бахом. Завершало концерт фортепиано с Рахманиновым. «Вокализ», который очень любил Юня. И, слушая музыку, Илья думал о сыне. И Майя тоже думала о сыне, Илья был в этом уверен.
После концерта они, довольные (потому что скрипки выступили хорошо) и голодные (потому что, кроме завтрака, ничего не ели), поехали в кафе. Пока ждали заказ, Илья сказал:
– Скрипки были прекрасны, но и пианист тоже был неплох.
Май помолчала, глянула многозначительно и не менее многозначительно ответила:
– Неплох был гобой.
Илья улыбнулся. Майя, Майя…
Принесли вино, сомелье разлил его по бокалам и удалился.
Илья поднял бокал:
– Значит, за одних скрипачей?
– Конечно! – Май подняла свой. – Потому что пианисты – вне конкуренции.
– У одного пианиста сегодня очень важное выступление, – он неторопливо пригубил вино.
Майя отставила свой бокал и слегка поморщила лоб.
– Что сегодня делает наш сын?
Вопрос был задан требовательно, а в глазах… Ребенок для родителей всегда остается ребенком, правда, Май?
– Он знакомится с родителями девушки, – Илья тоже отставил бокал и накрыл своей ладонью руку жены. – Он очень похож на тебя, Май. И ты ему очень нужна.
Она тяжело вздохнула и вдруг выдала:
– Надеюсь, ему не дадут пробовать «Мимозу».
Она помнит. Он тоже помнит. Пальцы привычно переплелись.
– Мы об этом не узнаем, пока ты его не спросишь.
* * *
Суббота наступила неотвратимо. Невзирая на желания Ивана.
Хорошо же Дуне – она заняла себя хлопотами. Тобольцеву – хоть из дома беги, чтобы избавиться от этого чувства напряженного ожидания. Дожили. Этот тип еще не явился – а уже выгоняет Ивана из его собственного дома. Нет уж!
Он закрылся в комнате и занялся профилактикой своего многочисленного хозяйства, стараясь не обращать внимания на соблазнительные запахи, тянущиеся с кухни.
Дверной звонок ударил по нервам, и Тобольцев чуть не выронил телевик. Чтоб тебя!
Он убирал аппаратуру в футляр и слушал голоса. Слышно было звонкий, слегка срывающийся голос дочери и гораздо тише и глуше – другой. Мужской.
Пора бы посмотреть на это чудо чудное. И Тобол вышел в гостиную – дивно убранную, с красиво сервированным столом. Дуня умела любое пространство сделать красивым, и от этого жизнь с ней была особенно восхитительной. Портил убранство комнаты только сын – в джинсах, с всего одной дыркой! – а также в белой футболке и бабочке. Неисправим. Но время для родительских нотаций сейчас совершенно неподходящее. Стоящая у окна Дуня немного нервно улыбнулась ему, и он как мог ободряюще улыбнулся ей. И поднял большой палец. Новое платье темного винного цвета чрезвычайно ей шло.
В этот момент в гостиную вошли Татьяна с гостем, и Тобол тут же обернулся к ним и впился в молодого человека взглядом.
Букет. Огромный пижонский букет, который надо ставить как минимум в ведро! Дуня бросила на Ивана еще один беспомощный взгляд, но к гостю уже мчался Иня.
– Привет! Ну ты артист, блин! – затряс ему руку. – Я даже сначала не поверил.
И кто тут артист? И откуда его сын знает этого пижона?! А сын тут же и развеял часть отцовых сомнений. Обернулся к ним с Дуней и радостно провозгласил:
– Это Илюха, очень крутой музыкант. А это наши родители Иван Иваныч и Евдокия Романовна.
– Здравствуй, Ваня, – церемонно ответил пижон. А потом тем же голосом пай-мальчика обратился к хозяевам дома: – Очень приятно познакомиться. Евдокия Романовна, это вам.
Теперь, когда букет не загораживал, можно было рассмотреть подробнее. Тощий какой-то, мелкий. Глаза на пол-лица бесстыжие. Одно слово – музыкант.
Дуня между тем чинно приняла букет. Поблагодарила. И спешно пошла искать вазу – точнее, ведро – под этот веник. Попутно прихватив дочь.
Трое мужчин остались в гостиной одни. Музыкант… на чем он играет, интересно… по виду – никак не иначе, чем на флейте… держался довольно спокойно. Ну мы тоже будем демонстрировать спокойствие – решил Иван Иванович Тобольцев. И согнал сына с кресла.
– Прошу, присаживайтесь.
Иня ничуть не обиженно устроился на подлокотнике кресла, в котором теперь сидел «флейтист». Надо было что-то сказать, но Тобольцев как завороженный смотрел на эту пару. Что общего у его сына с этим… Он, наверное, и спит в костюме!
– Это ваши работы? – между тем поинтересовался гость, глядя на фотопейзаж на стене. «Его зовут Илья», – повторил про себя Тобол. Симпатий это в глазах Тобольцева молодому человеку не прибавило. И он коротко кивнул.
– Очень красиво.
– Спасибо.
И снова молчание. Не подряжался Тобольцев всех подряд развлекать!
Ситуацию спасли жена и дочь, которые вплыли в гостиную с тарелками и вазой – ведром! Ведро заняли букетом и водрузили на подоконник, а тарелки принялись расставлять на столе.
– Илья, что из напитков вы предпочитаете? – тоном образцовой хозяйки поинтересовалась жена.
– Чай! – с непонятным весельем ответил вместо гостя сын.
Дуня посмотрела на Иню укоризненно и перевела взгляд на гостя.
– Воды, пожалуйста.
– С газом или без?
«Из-под крана», – мысленно ответил Тобол, слушая вежливое «Без газа».
– Тогда прошу к столу!
Воду он пьет, надо же. Без газа! Пока Дуня наливала воду, Иван наполнил бокалы коньяком – свой и Дунин. Ине, протянувшему свой, погрозил пальцем. И провозгласил тост:
– Ну, за знакомство!
Пять бокалов. Из них три – с водой. Куда катится Датское королевство… Иван покачал коньяк в бокале и почему-то со вздохом добавил:
– Не знаю, можно ли чокаться минеральной водой…
– Не так важно, что в стакане. Важнее, кто его держит, – невозмутимо парировал «флейтист». От неожиданности пассажа Тобол даже поддержал это продолжение тоста и стукнул стаканом о стакан. Однако… Флейтистам в рот палец на клади – не флейта, поди.
В общем, надо выпить. И пригубил коньяка. И остальные тоже. Сын, отхлебнув воды, горестно вздохнул, обращаясь к гостю:
– Не мог такси взять? Теперь мне весь вечер это пить.
– Тебе полезно, – тут же парировала дочь.
– Что вы любите, Илюша? – вступила в разговор Дуня.
– У мамы замечательная «Мимоза»! – поддержала мать Таня и плюхнула гостю на тарелку щедрую порцию этой самой «Мимозы». Такой оживленной трескотне Иван был даже рад – можно перевести дух и осмыслить «важнее, кто держит». Но Ивану такой возможности не дали.
– Илья замечательный музыкант, папа. Уникальный, – произнесла Танечка с легким придыханием.
– Спасибо. Таня, ты преувеличиваешь, – вежливо отозвался гость, так и не решившись приступить к салату.
– В самом деле? – Иван крутил в руках бокал. Скромность украшает юношей. Только у этого взгляд не юноши, но мужа. И в скромность оттого не верится.
– Реально крутой, – с энтузиазмом вступил в разговор Иня. – Он недавно конкурс выиграл в этой… – повернулся к гостю. – В Вене, да? Он Шопена с закрытыми глазами!
Мать Ивана очень часто прикрывала глаза, когда играла дома, для себя. И очень любила Шопена. Так что, значит, не флейтист? А укротитель прямо противоположного по габаритам инструмента? Иван бросил краткий взгляд на руки гостя – и понял, что прав в своих предположениях. Это руки пианиста.
– Вот как… – собственные наблюдения слегка озадачили и без того озадаченного Ивана. И он неожиданно для себя взял пустой бокал и налил туда коньяку – на два пальца. Поставил перед сыном. – Это тебе детская доза. – Иня издал одобрительный возглас, а Иван вздохнул. – Как жаль… как жаль, что наш семейный рояль в ремонте.
Тобол почувствовал, как под столом его пнули в ногу. Слева. Со стороны жены. Да что он такого особенного сказал? Но ответил ему не гость, а Дуня. Прижимая его ногу к полу.
– Я думаю, что Илья пришел к нам не для того, чтобы играть, – голос Дуни звучал как-то непривычно для нее скованно – а ведь его жена привыкла говорить много, и она всегда подшучивала над Иваном и его нелюбовью к публичным выступлениям. А сейчас словно через силу говорила. И смотрела на гостя так же странно. – Как вы познакомились с Таней?
Таня и ее кавалер обменялись быстрыми взглядами. На лице молодого человека промелькнула быстрая улыбка, совершенно его вдруг преобразившая. А дочь, на лице которой появился легкий румянец, ответила за него:
– Илья позвонил на радио!
– А потом Таня брала у меня интервью – тоже на радио, – дополнил ответ Илья. – Я не очень хороший собеседник, но Таня сотворила чудо. У вас очень умная, талантливая и находчивая дочь.
А затем он вдруг встал. И без перехода сказал, обращаясь к Ивану и глядя ему прямо в глаза, все тем же ровным и спокойным голосом:
– Иван Иванович, я люблю вашу дочь и прошу ее руки.
Кто-то сдавленно ахнул – но Иван не понял, жена или дочь. Он так же не отрываясь смотрел на человека… Который пришел забрать его дочь.
Так. Приплыли. Что в таких случаях принято говорить? «Я против, пошел вон!» Так ведь уйдет же вместе с Таней. «Благословляю вас, дети мои». Ага, сейчас прямо! С другой стороны, сам он… не спрашивал ведь никого, когда полюбил. Это право каждого человека – быть с тем, кого он любит. Просто теперь его дочь любит не его, не мать, не брата. Теперь в ее жизни другой человек занимает первое место. Так ведь, доченька?
Тобол перевел взгляд на дочь. И первое, что увидел, – две переплетенные руки на столе – ее и его. Можно уже не спрашивать. Но он спросил:
– Это твой выбор?
Если две сплетенные руки не были ответом – то ответом стала бы улыбка. Широкая, счастливая, яркая. И потом только, на одном выдохе, сияя улыбкой и глазами:
– Да!
Ну что тут сделаешь? Шах и мат. Нельзя противостоять этим сияющим глазам. Даже если они теперь так смотрят на другого мужчину. В конце концов, рано или поздно это бы произошло… А что он не готов – так это его, Тобольцева, проблемы. Теперь придется свыкаться, как говорится, по факту.
– Кто же руки девушки под минеральную воду просит? – Иван взял еще один пустой бокал, налил в него коньяк и протянул Илье. – Ну и какая фамилия будет у моей дочери?
– Извините, Иван Иванович, это моя вина, – молодой человек взял протянутый ему бокал. – Я не представился полностью. Моя фамилия Королёв. Илья Королёв.
И собственный бокал чуть не выскользнул у Ивана Тобольцева из пальцев.
Королёв?
Королёв?!
Ко-ро-лёв?!
Последнее он произнес вслух. И да, по слогам.
Юноша кивнул, а Тобольцев буквально впился взглядом в лицо, выискивая знакомые черты. Да, оказывается, он до сих пор помнит, как выглядит ТОТ Королёв.
Нет, ничего общего. Просто злая насмешница судьба привела в его жизнь еще одного Илью Королёва. Другого. Не такого. Просто совпадение, дурацкое совпадение.
– Не самая редкая фамилия, – Иван медленно поставил свой бокал с коньяком, так и не отпив. – Я знал когда-то вашего тезку.
– Возможно, это мой отец. Его зовут так же, как меня.
Безмятежным тоном сказанные слова тут же развеяли как дым то иллюзорное самовнушение, которое сотворил себе Иван.
Зовут так же, как меня. Еще один Илья Королёв? Третий?! Как писал Ян Флеминг, один раз случайность, два раза – совпадение, три раза – происки врагов. Очень похоже на то.
Иван перевел взгляд на жену. Он испытывал острое желание спросить, спросить вслух: «Ну это же не может быть правдой?!» Но жена смотрела на него так, будто не видела. А потом взяла свой бокал и выпила коньяк залпом.
И ответ оказался уже не нужен. И все встало на свои места – ее нервозность, как только речь заходила об этом таинственном Танином ухажере, ее осторожные слова. Это действительно Королёв. Сын ТОГО САМОГО Королёва. И Дуня это знала.
Тем же самым жестом Иван опрокинул свой стакан, не чувствуя вкуса коньяка, но чувствуя на себе взгляд дочери. Мягко говоря, недоуменный. А он пододвинул тарелку с мясными нарезками к жене.
– Закусывай.
Сын того самого Ильи Королёва тоже наконец сел на свое место. Но свой коньяк он так и не тронул. Как и еду на тарелке. Повисла тишина, которую Ивану Тобольцеву нарушать совершенно не хотелось. Да он и не знал – чем. Сын его бывшего соперника – в его доме. Посватался к его дочери. И он ему не отказал. Ведь не отказал. Хотя, может быть, еще не поздно сказать «нет»?
Поздно. Уже все – поздно.
– Я думаю, что через две или три недели нам можно будет собраться всем вместе, с моими родителям, – слегка скованно, но все же достаточно твердо начал говорить молодой человек. Теперь Иван его даже мысленно не мог называть ни по имени, ни по фамилии! Но его перебил Иня, про которого все на какое-то время забыли.
– Ну ты, конечно, даешь. Я вот в свои двадцать вообще не готов жениться. А вы это… ну… твои родители вообще в курсе? Ты с Танюхой их знакомил?
– Ты просто пока не встретил того самого человека, – гость покрутил бокал с коньяком, но так и не решился выпить. – Мои родители в курсе.
И теперь уже он взял Таню за руку. Снова две сомкнутые руки. Такой болезненно знакомый жест.
– Но мы еще не знакомы, – немного торопливо снова включилась в разговор Таня. – Потому что… ну потому что решили сначала к вам.
– Все по порядку, – добавил ее избранник.
Порядок, да уж… Как говорят немцы, ordnung muss sein[7]. В этот момент перед Иваном поставили пустой бокал. Это Дуня поставила свой. Но смотрела куда-то мимо. Однако… как бы господин Королёв-младший не решил, что у них семья алкоголиков. Может, еще и жениться раздумает? На этой абсурдной мысли Ивана вдруг начало отпускать.
– Порядок – это важно, – он взял бутылку с коньяком, покрутил. – Дуня, положи нам чего-нибудь на тарелку. Илюша, расскажите о своей семье. Ужасно… интересно.
Илюша… Вот этого тощего с бесстыжими глазами запросто можно звать Илюшей. В отличие от его папаши.
Дуня от его слов словно отмерла. Вскочила и, пробормотав «Сейчас принесу горячее», исчезла из гостиной. Илюша проводил ее взглядом, а потом вежливо ответил:
– Мама у меня скрипачка, отец – строитель.
Знаем мы этого строителя… заводов, газет, пароходов. А вот мама-скрипачка – это любопытно. Неожиданно. Иван поймал себя на мысли, что ему и в самом деле интересно, в какой семье вырос этот юноша. И каким отцом был… Королёв-старший. И сколько их вообще – Королёвых этих?
– У вас есть братья, сестры?
– Я единственный ребенок.
Ну, может, и слава богу. В комнату вошла Дуня с горячим, Таня принялась освобождать место на столе, а жена неожиданно спросила:
– Мама играет?
Этот вопрос, кажется, даже невозмутимого Илюшу удивил – так Ивану показалось.
– Она была первой скрипкой в оркестре Большого. А теперь преподает в консерватории.
Консерватория, куда деваться! Мать будет счастлива, когда узнает, в какую семью входит ее внучка. От этой мысли Тобол закашлялся. Дуня невозмутимо похлопала мужа по спине и бодро скомандовала:
– Теперь настала пора горячего! И сейчас еще Таня принесет запеченные овощи. Илья, как вы относитесь к запеченным овощам?
– Прекрасно отношусь.
– Вот и отлично! – Дуня тоже села за стол. – Иван, я думаю, под горячее просится тост.
Нет уж, с него хватит, он сегодня наговорился! Но Тобольцев дисциплинированно наполнил бокалы. А Дуня вдруг встала. Разгладила темно-винное платье. И как-то тихо и одновременно торжественно произнесла:
– Я знаю, что моя дочь вас любит. Для этого не надо слов, достаточно на нее посмотреть. Я хочу, чтобы она была счастлива.
И юноша тоже встал.
– Спасибо, Евдокия Романовна.
Они коснулись бокалами, только вдвоем, глядя в глаза друг другу. А потом Илья Королёв все-таки пригубил тобольцевского коньяка.
Куда катится этот мир… Похоже, его жена уже приняла Королёва-младшего в зятья. А куда Ивану деваться? Куда вот?
Дуня снова стала радушной хозяйкой, начала оживленную беседу, вовлекая в нее всех. Кроме мужа. Иван не находил фраз, за исключением односложных. Молчал и слушал. И очнулся лишь в финале, когда сын заявил, что тоже, возможно, скоро будет учиться в консерватории, потому что, по мнению Илюхи, «у него уникальный голос и ему нужно заниматься вокалом».
Так, слышь, ты, Королёв. Хотя бы сына не трогай!
– Ты серьезно так думаешь? – Таня с удивлением обернулась к своему жениху.
– Контртенора на вес золота, это очень редкий тембр.
Контртенор прихлопнул Тобольцева окончательно.
* * *
Все пошло совсем не так, как думала Таня. Не было радостной встречи гостя, непринужденного разговора за столом, шуток, смеха, всего того, к чему она привыкла, когда в гостиной накрывался стол. Папа был не в настроении, хотя пытался это скрыть, мама вела себя скованно, и в чем дело, Таня никак не могла понять. Вот же он – мой будущий муж! Посмотрите, какой он красивый, умный, воспитанный, талантливый! Ну же! Что не так?
Один Иня чувствовал себя непринужденно и был такой же, как всегда. Это хоть как-то спасало положение, а потом и мама словно проснулась, начала улыбаться, вести разговор и произнесла замечательный тост. На двоих. С этого момента что-то изменилось, поэтому финальное чаепитие прошло в теплой уютной обстановке. Если не считать молчаливого и задумчивого папу.
Знакомство подходило к завершению, Илья начал собираться домой, а они за все время так и не остались наедине, поэтому Таня сняла с вешалки куртку и пошла проводить своего жениха. В лифте они спускались молча и в обнимку. Настолько привыкли уже касаться друг друга, что потянулись сразу, лишь только двери кабины закрылись. И так Тане стало спокойно от этих объятий, что она пожалела о коротком пути.
А потом они сели в машину, так же молча, и, вместо того чтобы начать разговаривать и прощаться, Илья вдруг завел мотор, готовясь тронуться в путь. Таня не возразила – ей тоже хотелось продлить этот вечер наедине. Они покинули двор, выехали на дорогу и пристроились в правый ряд. Город готовился к Новому году, везде была иллюминация, праздничные афиши зазывали на концерты, спектакли, ледовые шоу, витрины магазинов манили обещанием скидок. В машине было тепло и уютно, и Таня могла ехать так долго-долго, но Илья свернул в проулок и остановил «мерседес».
Они вышли на свежий воздух и, взявшись за руки, отправились в путь, у которого не было пункта назначения. Просто вечерний город, просто морозный воздух, просто вдвоем мимо старых особняков и застывших в инее деревьев.
– Знаешь, они у меня на самом деле очень хорошие и добрые, – нарушила молчание Таня. – Просто сегодня переволновались, наверное.
Илья, соглашаясь, кивнул. На его темноволосую без шапки голову падал редкий снег.
– Как ты думаешь, я им понравился?
– Конечно! Я видела, как на тебя смотрела мама во время своего тоста. Она смотрит так не на всех.
– Я очень рад.
Его вопрос показался Тане почти детским, а ответ задумчивым. Она остановилась, протянула руку и смахнула снежинки с его волос. Он перехватил ее пальцы, потрогал их и спросил:
– Не замерзла?
– Нет, – Таня потерлась губами о его щеку, такую же прохладную, как ее рука. – Все будет хорошо.
Она хотела добавить еще «обязательно», но не успела. Илья поцеловал в губы, и невысказанное слово затерялось. Оно было лишним.
А потом они продолжили свой путь, и как-то незаметно повернули обратно, и снова сели в машину, и опять выехали на широкую улицу, которая пестрила огнями, афишами, витринами.
– Я тебя люблю, Татьяна пока еще Тобольцева, – сказал Илья, целуя ее на прощанье у подъезда.
– И я тебя люблю, Илья Королёв.
* * *
Гость ушел, а напряжение осталось. Иван проводил тяжелым взглядом дочь, которая выбежала за своим женихом, и пошел в комнату. Надо было убирать со стола. Иван всегда помогал жене перенести тарелки в кухню, поставить еду в холодильник. Но в этот раз у него не ладилось, пару раз чуть не разбил стаканы, и Дуня, сказав: «Я сама», вручила посуду сыну.
– Поставь в раковину.
А Иван отправился сначала в спальню, а потом на балкон. Ждать дочь.
Дуня хозяйничала на кухне, Ванечка не переставая болтал и удивлялся, что скоро они породнятся с известным пианистом, и его реплики, не требующие ответа, успокаивали. Дуня тоже ждала дочь.
Иван стоял на балконе, а она время от времени подбегала к окну, смотрела на двор, поэтому увидела, когда подъехала машина, некоторое время постояла, а потом из автомобиля вышла ее дочь.
Совсем как Дуня когда-то, очень давно.
И Иван это тоже видел. Дуня вздохнула, отойдя от окна. Посуда была вымыта, фужеры убраны, скатерть загружена в стиральную машину, квартира приняла привычный вид, и все же все было совсем не так, как обычно.
Муж наконец покинул балкон, а в дом влетела Таня. Она торопливо скинула с себя верхнюю одежду, обувь, вымыла руки и начала по очереди всех обнимать и целовать. Дуне казалось, что такой счастливой она свою дочь не видела никогда.
А Таня уже, прижимаясь к отцу, требовала утвердительного ответа на самый главный вопрос:
– Скажи, что он тебе понравился.
Иван обнимал свою дочь и молчал. Это было такое беспомощное молчание, что Дуне сразу стало жалко всех: мужа, дочь, себя. Только Иня довольно ухмылялся:
– Танька, такие умники только на больших ценителей.
– Ты-то, я смотрю, эксперт в этом вопросе, – не осталась в долгу дочь и снова посмотрела на отца в ожидании ответа.
Иван легонько побарабанил по ее плечу пальцами и поинтересовался:
– А я могу соврать?
Ну вот и все. Дуня на пару секунд опустила голову. А когда снова подняла, глаза ее дочери уже не блестели от счастья. Таня удивленно смотрела на отца, стараясь осознать услышанные слова. Ведь это означает… Не понравился? Дочь была ошеломлена, сбита с толку, растеряна. Дуня не дышала. А Иван вздохнул, чуть наклонился и поцеловал свое сокровище в лоб.
– Я понял. Врать нельзя. Правильно, мы тебя так и учили, – он погладил дочь по голове. – Танечка, открою тебе один секрет. Твой старик-отец слишком сильно тебя любит. Не жди от меня, что я так сразу полюблю и твоего… избранника, каким бы он ни был. Но я постараюсь к нему… привыкнуть.
Таня в ответ кивнула. Она вдруг сразу вся поникла, ничего не сказала и вышла из комнаты. Иня растерянно смотрел на своих родителей.
Через минуту из коридора раздались звуки, как будто кто-то снова одевался, а потом послышался голос Тани:
– Привет… просто соскучилась… Ты уже далеко от моего дома?.. Нет… нет, ничего не случилось, просто хотела узнать, ты сможешь меня забрать?.. Да, прямо сейчас… Хорошо, я уже спускаюсь.
Когда за дочерью хлопнула входная дверь, Дуня посмотрела на мужа и медленно произнесла:
– Ты дурак.
Он в ответ пожал плечами:
– Я Иван, мне положено.
Они оба знали, что сегодня Таня не вернется, а может быть, даже завтра и послезавтра. Было ужасное ощущение, что они теряют дочь, ставят ее перед выбором. И что это неправильно.
– Почему ты мне не сказала? Ты же знала. Почему не сказала? – спросил Иван поздно вечером в спальне, когда Дуня привычно расчесывала перед сном волосы.
– А что было бы, если сказала? Что бы это изменило? – она повернулась к мужу.
– Я бы не чувствовал себя сегодня таким… дураком.
В его словах не было ни обиды, ни агрессии, он словно разговаривал и с ней, и с самим собой, пытаясь уложить в голове произошедшее.
– Ты бы просто не пустил его на порог нашего дома, – ответила Дуня.
Иван помолчал, сел на край кровати и признал:
– Твоя правда, царская.
– А она его любит, – Дуня положила на столик расческу, села рядом. – Впервые в жизни твоя дочь любит. Не увлечена, не играется, не легкомысленно флиртует. И что делать? Я бы тоже хотела, чтобы это был другой человек, очень бы хотела… Но тут вопрос ее счастья. Можно устроить скандал, можно показать свое неприятие, можно все разрушить, только вот… можно потом себя за это не простить.
– Я не устраивал скандал, прошу заметить, – Иван ее обнял. – И даже не отказал ему. И ни о каком «все разрушить» и речи не идет. Но убей меня сейчас, я совершенно не представляю, как нам общаться с будущими… родственниками. Не представляю – и все тут!
– Время покажет, – тихо сказала Дуня. – Давай спать.