Глава 7
У каждого человека есть прошлое.
Народная мудрость «Утро вечера мудренее» оправдала себя. Утром в голову вернулось некое подобие порядка. Это стало ясно уже за завтраком. А до того, проснувшись, они лежали с Ильей в постели и долго и молча смотрели в глаза, повернувшись лицом друг к другу. Он протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Они не сказали ни слова. Но знали, что оба думают об одном и том же. О ребенке.
Завтрак прошел как обычно. Илья ушел на работу раньше. Перед уходом, поцеловав, тихо сказал:
– Береги себя.
«Береги вас», – захотелось поправить Майе. Но вместо этого она вернула поцелуй и напутствие:
– Помни про УЗИ.
* * *
Таня не могла четко определить свое эмоциональное состояние. Первый шок от новости прошел, потом наступило какое-то притупление реакции. Ни о чем не думалось, ничего не слышалось. Эфир проплывал мимо, как облака за окном. Треки ставила на автопилоте. Со слушателями разговаривала, механически задавая вопросы и плохо понимая, что они говорят в ответ. Если бы не Женечка, дело стало бы совсем худо. Тема эфира бодрости не добавляла. «О чем мы сожалеем». О чем сожалела Таня? И сожалела ли? Она не знала.
Должны ли были ее родители все рассказать сразу? Было ли у них свое право молчать? Таня снова и снова проживала знакомство Ильи с папой и мамой – тот тяжелый вечер, а потом свое знакомство с его родителями, а потом вчерашний разговор и все, что последовало за ним.
Таким пьяным Ваньку Таня не видела никогда. Чтобы вот совсем. Чтобы он на ногах не стоял. О том, чтобы отправить брата домой, и речи быть не могло. Как-то сразу стало понятно, что диван в гостиной в эту ночь пустовать не будет, а Модесту Ильичу придется поделиться жилплощадью.
Пока Таня стелила постель, Ваня лез обниматься к Илье и признавался в любви, говорил, что только они – Илья и Таня – его настоящие друзья и что, кроме них, у него никого нет. Потом сел в кресло и все повторял:
– А больше у меня никого нет.
У Тани сжалось сердце. Ведь были еще папа и мама, и музыкальная группа, и друзья-приятели, но если человек говорит такие слова, значит, что-то у него внутри болит. Невыносимо болит. Раздеваться Ине помогал Илья, он же подоткнул аккуратно одеяло и тихо сказал:
– Эх ты, закусывать надо. Но алкозельцер наутро у меня теперь есть.
Ваня ничего не ответил, он уже спал. А двое бодрствующих пошли на кухню.
Там Илья взял инициативу на себя, а Таня сидела за столом и с удивлением наблюдала за тем, как он ставит чайник, режет бутерброды. Обычно хозяйничаньем занималась она. Нет, конечно, Илья все это умел – ведь давно жил самостоятельно. Просто она никогда не видела. Илья обдал фарфоровый чайник кипятком, а Таня набрала папу. Все-таки надо предупредить родителей, что Ваня сегодня ночует у них. Разговаривать с мамой она не могла. Не была готова. Таня пока не очень разобралась в своих эмоциях, но мама… В тот момент почему-то показалось, что мама ее предала. Ведь до папы она… Ну же, давай! Она была с другим мужчиной, и этот мужчина занимался с ней… Закончив разговор с отцом, Таня сжала пальцами виски. Думать о маме в таком ключе было невыносимо и неправильно.
– Иногда смотришь кино и думаешь: «Так не бывает». А потом раз – бывает. И ведь они все знали, понимаешь? Они все уже давно знали… – собственный голос показался ей чужим.
Илья поставил тарелку с бутербродами на стол, потом чайник, достал чашки. Сел рядом и взъерошил волосы. Сидел лохматый, и это тоже было непривычно.
– А если бы они сказали сразу? – он начал разливать чай. – Я и сейчас-то поверить в это не могу. А тогда…
– Почему не можешь?
– Не знаю… – ответил он растерянно. – Я всегда воспринимал отца и мать как нечто… единое целое. Я их по отдельности не представляю. Хотя… если вдуматься, они же как-то существовали до того, как встретились. Просто я… я про это никогда не думал. А ты думала?
– Нет, – Таня взяла бутерброд, откусила кусок и стала задумчиво жевать. – Но эта жизнь «до», конечно, существовала. И все же… представить ее… ох…
– Угу, – Илья тоже начал активно есть бутерброды. – Даже не знаю, стоит ли нам узнавать подробности этой… жизни «до».
На этом разговор закончился. Таня пила чай, Илья рассматривал на тарелке последний бутерброд, решая: доесть или нет. Говорить больше было не о чем. Просто потому, что каждый из них был к этому не готов. Слишком сильным оказалось потрясение.
Но засыпали они, обнявшись. Необходимо было во что бы то ни стало сохранить свой маленький, светлый, ставший необходимым мир на двоих. Его нельзя потерять.
– Я тебя люблю, – прошептала Таня, закрыв глаза.
– И я тебя люблю, – услышала она ответный шепот.
А утром началась вторая серия.
После звонка будильника из гостиной послышались стоны, потом раздался резонный вопрос:
– Как я здесь оказался?
Таня как раз вышла из ванной и наблюдала, как Илья протягивает брату стакан с чудо-средством.
– Тебя принесли эльфы и феи. Пей.
Иня выпил и снова растянулся на диване со словами:
– Я на практику сегодня не пойду.
– Тебя туда на четвереньках не пустят. Кофе будешь?
Все-таки наблюдать за ними двоими было очень интересно. Как кино смотришь. Кто бы мог подумать, что, такие разные, они по-настоящему подружатся? Просто разлученные с детства близнецы с противоположными зарядами. Противоположные заряды притягиваются.
Таня стояла у арки и наблюдала за страданиями на лице брата, а потом сказала:
– Ваня, на практику ты пойдешь, потому что это работа, а на работу ходят в любом состоянии.
Пора взрослеть. Этого она не произнесла, но он понял. И ответил:
– Я сейчас умру.
Если столько выпить накануне, любой умрет. Здесь она согласна.
– Разве так воспитывают детей?.. Это мученье, а не воспитание… Так не сиди да так не ешь… Ребенок, может, еще букваря не освоил, – она сразу за чернильницу хватается…[13] – процитировал на память Илья, а потом направился в коридор со словами: – Я пошел варить кофе.
Таня проводила его с раскрытым ртом. Он теперь еще и кофе на всех готов сделать! Хозяюшко. Вот зря она думала завернуть в магазин нот – все равно ничего в них не понимает и купит в подарок не то. Надо будет присмотреть кулинарную книгу. Илья ее точно освоит. Бутерброды получились великолепные.
На кухню Ваня заявился последним. Таня уже сидела полностью одетая и причесанная, допивала, кстати сказать, очень вкусный ароматный кофе.
– Ты чего про чернильницу говорил? – спросил Иня. – Я не понял.
Илья сунул ему под нос такую же ароматную чашку со словами:
– Вот твоя чернильница, пей.
Потом достал йогурты, мюсли и выпрыгнувший из тостера хлеб.
Все-таки «Книга о вкусной и здоровой пище» ждет своего нового владельца. Таня поднялась с места и загрузила новые кусочки в тостер. А потом поставила на стол сахарницу. Ваня любил сладкий кофе.
– Как у вас все… слаженно, – сказал брат, наблюдая за их действиями.
Тут Илья обнял Таню и ответил:
– Мы – команда.
И это было очень важно после вчерашнего вечера – остаться единым целым. Ваня сидел за столом посвежевший, но все же не до конца.
– Что у тебя случилось? – спросила Таня. – Ты чего вчера такой заявился?
– У меня… да вам не понять… – он повертел в руках чашку. – Она замужем. – И залпом выпил кофе. Как водку.
Илья глянул на Таню, а потом осторожно поинтересовался:
– А если отбить?
Что-то такое витало в воздухе после вчерашнего. И в истории Вани как будто прозвучало повторение. Одна женщина, двое мужчин.
– Не получится, – Ваня со стуком приземлил пустую чашку. – Там вообще все… Просто стой и наблюдай. Как глупый мальчик.
Он поднялся, подошел к столешнице около плиты и взял бутылку с водой. Потом нервным движением открутил крышку и стал жадно пить из горла. Таня смотрела и не узнавала брата. Он всегда был младшим. Громким, шумным, порывистым, авантюрным, но в первую очередь – младшим братом. А сейчас она увидела перед собой мужчину. Мужчину, который встретил женщину. И там все оказалось непросто. Он все-таки повзрослел. Просто она не заметила как.
– Не любит она меня, – сказал Ваня, выкидывая бутылку в мусор.
– Как же ты так умудрился… – пробормотал Илья и пошел варить еще кофе.
– Ты даже не представляешь как, – ответил с усмешкой Ваня. – У тебя фантазии не хватит.
После этих слов Таня посмотрела на Илью. Они некоторое время глядели друг на друга, думая об одном и том же. Что Ваня должен знать. Это неправильно – оставлять его в неведении. Илья чуть кивнул головой, и Таня снова села за стол, стараясь выбрать правильные слова.
– Вань, нам нужно тебе кое-что сказать.
Ваня повернулся и очень внимательно на нее посмотрел, а потом спросил:
– Ты беременна?
Илья поперхнулся кофе.
– Нет, – ответила она и слегка улыбнулась. – Если что, узнаешь первым, обещаю… Тут такое дело… мы кое-что вчера узнали… В общем…
И слова закончились. Она не знала, как все рассказать брату, поэтому, ища помощи, посмотрела на Илью. Давай ты. Я не могу это выговорить.
Илья отложил в сторону салфетку, которой стирал капли от кофе на столе после слов о беременности, и начал говорить. У него тоже получалось не очень легко.
– Дело в том, что когда-то давно, еще до… в общем, очень давно, твоя мама… Евдокия Романовна… и мой отец… В общем, у них были… отношения.
– Чё? – Ваня стоял напротив и переводил взгляд с Ильи на Таню, а потом обратно. – Это шутка такая, да?
– Нет, Ваня, это не шутка, – тихо ответила Таня. – Мы сами только вчера узнали.
– Откуда?! – почти выкрикнул он.
– Папа рассказал.
– Чей?
– Наш.
Ванька выругался. Кратко и смачно, а потом выскочил из кухни. Через несколько секунд из гостиной послышались звуки. Ваня играл на Модесте Ильиче. Собачий вальс. Сначала тихо, потом громче, еще громче и быстрее-быстрее-быстрее… Услышав первые звуки, Илья дернулся и даже привстал со стула, а потом махнул рукой и сел обратно. Модест Ильич простит.
– Я часто сожалею о сказанных в пылу ссоры словах, – сказал один радиослушатель.
– Я сожалею о том, что не купила своему ребенку щенка, как он о том мечтал. Боялась за новые обои, теперь понимаю, что это была ошибка. А сын вырос, уехал в другой город и завел себе собаку.
– Я сожалею о том, что однажды поссорился со своей девушкой и не пошел на примирение. Порвал первым. И другую такую не нашел.
Сожаления… самые разные. Эфир неторопливо шел своим чередом. И почти полностью был на Женечке.
А Таня думала не о том, о чем она сожалеет сейчас, а о том, о чем она может сожалеть в будущем, если сейчас поступит неправильно.
Набрать после эфира маму оказалось непросто. Наверное, впервые в жизни. Но если они не поговорят – она потом будет сожалеть.
– Привет, – мама ответила быстро.
– Привет, – ответила Таня и помолчала, а потом добавила: – Я хочу с тобой поговорить.
– Я слушаю.
Голос мамы звучал осторожно.
– Не по телефону. Давай где-нибудь встретимся и… не дома.
– Хорошо. Где тебе удобно? У меня в четыре встреча с заказчиком, но это ненадолго. Думаю, к пяти освобожусь.
Они договорились в половине пятого на «Третьяковской».
* * *
Дуня положила трубку и посмотрела в окно. Она ждала этого звонка. Весь день ждала. Вчера Таня позвонила Ивану, а не ей. Хотя обычно, если дело касалось Ини, все решалось с Дуней. Муж слишком остро реагировал на некоторые поступки сына.
Но вчера Таня выбрала отца. И Дуня могла понять причину. Трудно, конечно, осознать, что когда-то мама и папа жениха были вместе…
Дуня понимала, да… И переживала. Им предстоит нелегкий разговор с дочерью.
Накануне Иван вернулся домой позже обычного. Дуня выключала компьютер, она устала. Но заказ по ремонту квартиры был хороший, прибыльный и срочный.
Дуня услышала, как полилась вода в ванной – Иван мыл после улицы руки, закрыла ноут и направилась на кухню – кормить мужа ужином.
А муж на кухне уже хозяйничал. Правда, сковороды не открывал. Сразу достал коньяк и два бокала. Однако. У них это уже традиция – коньяк на двоих.
– Ужинать будешь? – спросила Дуня, бросив взгляд на плиту, где все было еще теплым.
– Я все рассказал, – ответил муж явно не на ее вопрос.
– Кому? Что? – осторожно уточнила Дуня.
Иван ткнул своим стаканом ее, стоявший на столе, и сделал щедрый глоток:
– Тане и Илье, – еще один глоток. – О том, что когда-то связывало нас с тобой и его отца.
– Ваня… – Дуня осела на стул и потрясенно посмотрела на мужа.
– Уже поздно говорить «Ваня», – он допил свой коньяк и налил себе еще. – И потом, правда все равно всплыла бы наружу. Так или иначе. Выпей, полегчает.
Может, и полегчает. Но это не выход. Абсолютно точно не выход. Тем не менее свой бокал она взяла, пригубила его.
– И как? – спросила тихо. – Как они восприняли эту… новость?
– Примерно как ты, – хмыкнул Иван. – Парень был готов хлопнуться в обморок, по-моему. Но сдюжил. А потом вышла Таня, и мне… мне пришлось рассказать и ей.
Сказал и поморщился. Было от чего. Дуня даже представить себе боялась эту сцену. Она сидела и молчала, медленно пила коньяк, пыталась осмыслить произошедшее. Какая разница, что там пришлось, а что нет. Итог-то один.
С некоторых пор коньяк Дуне стал нравиться меньше, наверное, потому, что пить его она стала чаще. Исчезло восприятие вкуса. А может, потому, что все больше он походил на лекарство от стресса. И Дуне это не нравилось. Оставив недопитый бокал на столе, она поднялась и решительно направилась к полке, вынула оттуда тарелку, открыла крышку на сковороде и начала накладывать ужин – курицу с рисом. Потом поставила тарелку перед Иваном.
– Вы с ним вдвоем оказались? И ты не справился, да? – ей надо было все же понять, как это произошло.
Иван некоторое время ел молча, а потом вздохнул и согласился:
– Похоже, да. Он настырный, как клещ. Даже хуже. Как его папаша.
Дуне казалось, что это никогда не закончится. Столько лет прошло, все уже давным-давно забыто… но получается, что только кажется, что забыто.
А она сегодня с Ильей вместе обедала, и даже разговор получился. Предметный. Такой устный пакт о ненападении. Только разве можно об этом рассказать Ване?
– И все же он настроен миролюбиво, – произнесла она вслух. – И это большее, на что мы могли надеяться.
– Дуня, – Иван отложил вилку, – я не понимаю этого «миролюбиво». Они что, воевать с нами собрались, что ли? Надо быть дураком, чтобы не видеть, как молодые любят друг друга. А Королёв не дурак.
Боже… Дуня резко отвернулась, чтобы Иван не видел ее лица, и срочно занялась делами. А дел было очень много! Ведь у них коньяк! Это значит, что надо найти шоколадку, лимончик порезать, красиво его разложить.
Он сказал, что они любят друг друга. Он это признал! Он произнес это вслух! Он принял. Может, еще сам до конца не понял, что принял, но… Но он это сказал! Любят друг друга.
– Ладно, – Дуня повернулась к Ивану.
Две маленькие тарелки – с лимоном и шоколадом – были поставлены на стол. Дуня погладила своего Дон Кихота по голове.
– Рано или поздно это должно было случиться. И, наверное, подходящего момента в такой ситуации быть не может. Все неудобные, так что… – она подняла свой бокал: – За правду.
Иван отсалютовал своим, сделал глоток и сказал:
– Радует одно. Если что – у нас теперь есть богатые родственники. И они организуют нам лечение в элитной швейцарской клинике для алкоголиков.
Неисправим. Дуня подавила вздох. И тут зазвонил телефон. Это была Таня. Она позвонила папе сказать, что Ваня находится у них. А у папы был только один вопрос:
– Как ты?
Что ответила дочь, Дуня не слышала. Да это и не важно. Она позвонила. Ниточка с семьей не оборвалась. Значит, они справятся со всем.
А Иван, прежде чем отключиться, сказал дочери:
– Спасибо, что предупредила.
Потом, снова щедро плеснув себе коньяка, обратился к Дуне:
– Есть вероятность, что в клинике мы будем лечиться втроем. Ванька с какого-то перепуга перебрал и останется ночевать у Тани.
– Он влюблен, – ответила Дуня, – и там что-то не ладится.
А с коньяком все-таки пора заканчивать. Она взяла недопитую бутылку, закрыла ее и поставила в шкаф со словами:
– На сегодня достаточно событий… и коньяка.
После этого нажала на кнопку чайника.
Перед сном Дуня привычно водила пальцем по плечу Ивана, повторяя орнамент татуировки. Переживала. За мужа, за дочь, за сына…
– У Ваньки все наладится, – Иван словно ответил вслух на ее мысли. – Он весь в меня, такой же в любви везучий.
И Дуня улыбнулась.
А сегодня позвонила Таня, и они должны встретиться. И поговорить.
* * *
В половине пятого на «Третьяковской» было людно. Впрочем, как всегда. Дуня думала, что они пойдут в кафе и поговорят за чашкой чая или кофе. Однако, встретившись, мать и дочь, не сговариваясь, повернули на Пятницкую. Молчали. Дуня смотрела на дочь. Таня изменилась. Жизнь собственным домом меняет, а Таня уже жила собственным домом и собственной семьей. Это чувствовалось.
День был по-настоящему весенний и совсем уже апрельский. Дуня шла рядом с дочерью и думала о том, как резко изменилась их жизнь за последние месяцы.
– Помнишь, ты мне перед Новым годом давала коробку конфет? – начала разговор Таня, и голос ее звучал глухо.
– Да.
– Ты ведь тогда знала, что я собиралась на знакомство с родителями Ильи, правда?
– Я догадывалась.
Они помолчали, потом дочь задала следующий вопрос:
– Ты думала о том, что меня могут выгнать?.. Ты могла меня предупредить?
Дуня ответила не сразу. Они шли по тротуару, мимо ехали машины, город казался шумным. А в голосе дочери звучало обвинение.
– Я очень верила, что все пройдет хорошо, – Дуня тщательно подбирала слова. – Вы с Ильей… вы настолько… на вас достаточно взглянуть, чтобы понять, как вы счастливы. Я подумала, что Илья… Юльевич это тоже увидит и не захочет разрушить ваши отношения. Он любит сына.
– Откуда ты это знаешь?
– Он тот человек, который умеет любить.
Было очень непросто идти с дочерью и обсуждать свою прошлую жизнь.
– Папа сказал, что вы расстались из-за него.
– Это правда. Ты не хочешь кофе?
– Честно говоря, я бы и от чего-нибудь более существенного не отказалась, – призналась Таня. – Нервничаю ужасно.
Они все же завернули в кафе, заказали по салату и десерту. Это дало Дуне передышку и возможность собраться с мыслями. Она понимала, как непросто сейчас Тане, понимала, что ей нужно время, но возникшая вдруг отчужденность дочери сильно ранила.
– Послушай меня, – проговорила Дуня, когда они сделали заказ. – У каждого человека есть прошлое. У тебя оно тоже есть. Сейчас в твоей жизни Илья, ты собираешься за него замуж, ты строишь собственную семью. Но ведь до Ильи в твоей жизни были другие люди, правда? И однажды ты тоже сможешь с ними встретиться. Так произошло у меня. Мое прошлое – Илья Юльевич. Мое настоящее и будущее – это твой папа.
– И все же в это трудно поверить. Он… и ты. И вы вместе.
Дуня улыбнулась:
– Слишком разные?
– Да.
– Наверное, поэтому в итоге все и произошло так, как произошло.
– А теперь вам придется ведь как-то… общаться.
Официант принес сразу весь заказ и заставил тарелками и чашками весь стол.
Дуня вспомнила вчерашний обед и Илью.
– За это не переживай. Никаких выяснений отношений не будет. Илья Юльевич не тот человек. Он принял ваш брак. И это самое главное.
– Ты так уверенно говоришь… – Таня подняла глаза. – Ты настолько хорошо его знаешь?
Дуня вздохнула:
– Мы были вместе достаточно долгое время. А потом почти четверть века не виделись. И, конечно, в чем-то он изменился.
Но не в главном. Он никогда и ни с кем не выясняет отношения. Если он эту ситуацию принял, значит – принял.
– Если бы ты только знала, как все это странно слышать от тебя… – Таня внимательно рассматривала салат.
– Я понимаю.
Они некоторое время молчали, отдавали дань салату, а потом Дуня перешла к другой теме:
– Я хотела поговорить с тобой о свадьбе и о некоторых организационных моментах. Это важно, особенно с учетом того, что… с учетом прошлого.
* * *
Корзина для бумаг полна смятых и исчерканных нотных листов. И две разгрызенные ручки. Он стал грызть ручки – куда дальше-то? Разве что ногти грызть.
Илья раздраженно оттолкнул учебник по композиции. Посидел, упершись в сомкнутые руки. А потом подтянул учебник обратно и открыл его. Илья изучил многие композиторские техники, но не хотел становиться апологетом ни одной из них. Он искал новый, другой, свой собственный язык, который был бы одновременно современным, но при этом не отрицал бы великих достижений прошлого. А еще ему нужны были выразительность мелодии и четкость письма. Задача амбициозная, особенно для начинающего композитора. Но легких путей нам не нужно.
Илья еще раз пролистал учебник. Потом взялся за последний вариант пьесы. Достал из стаканчика новую ручку и категорически запретил себе ее грызть. Он смотрел то на ноты, то на клавиши рояля. Иногда ему казалось, что он нашел этот язык. И под покровом музыки пьесы таится сложнейшая конструкция, математически просчитанная и выверенная до мелочей. А иногда одолевали мысли, что это все никуда не годная бесхребетная чушь.
Илья положил руки на клавиши – но так и не решился перейти от нот к звукам. Снова полез в учебник. Учебник предлагал использовать технику «прогрессивного роста», основанную на концепции памяти, предложенной Марселем Прустом. Илья даже взялся штудировать «В поисках утраченного времени», но на третьей книге бросил. Ибо не понимал в ней решительно ничего. И снова вернулся к учебнику. Если следовать этой технике, то музыкальные темы должны рождаться постепенно, словно образы, всплывающие в памяти. Причем не всегда в точном виде.
Илья прикрыл глаза и все-таки опустил руки на клавиши.
Что всплывает из памяти?
Мужское лицо, искаженное сердитыми словами, которые он произносит. У него яркие темные глаза – такие болезненно знакомые. И почему-то совсем нет седины в голове, хотя этот человек говорит о прошлом. О там самом прошлом, которое…
…которое хранится в семейном фотоальбоме. Илья не предполагал до сегодняшнего дня, что так отчетливо помнит этот альбом. И некоторые фотографии из него. Например, снимки, сделанные в день свадьбы его родителей. Красивые, молодые – особенно мама. Для Ильи это было начало начал. Момент сотворения его личной вселенной, когда было сказано: «Да будет так».
А теперь оказывается, что до начала времен было что-то еще. Нет, если рассуждать логически, то можно предположить, что у родителей была какая-то жизнь до встречи. Особенно у отца – он старше. Но Илья никогда не думал о том, как жили его родители до встречи. Потому что они для него непостижимо были чем-то единым, неделимым целым, никогда не существовавшим по раздельности.
А теперь – он не мог об этом НЕ думать. Вот отец – тот, тогдашний. И та женщина. Мама Тани. Какой она была в те годы? А его мама? Она об этом знала? И если знала, то как пережила?
Прошлое – это сундук Пандоры. Его открыли. И теперь оттуда сыпется, катится, летит.
По клавишам полетели пальцы. Рассыпались и покатились по полу карандаши, ручки, нотные листы. Но финальный вариант пьесы сложился.
Илья сыграл финальный вариант пять раз, варьируя темпы. И в целом остался доволен. И наконец оглянулся. Какой же бардак он устроил…
Илья встал, поморщился затекшей спине. И обнаружил, что он не один. В арке гостиной стояла Таня.
Он подошел к ней, поцеловал в щеку.
– Ты давно дома?
– Минут десять, – Таня говорила как будто слегка заторможенно.
Илья не мог понять, что он чувствовал. Не раздражение, но… Черновые работы Илья показывать не любил. А получается, Таня это все слышала.
– Не знал, что у меня премьера, – он принялся подбирать листы, ручки, карандаши.
– Это потрясающе… – едва он разогнулся, как Таня забрала у него листы с канцелярией и отправила на стол.
– Ты ко мне предвзята.
– Неправда! – пылко воскликнула Таня. К ней вернулась ее всегдашняя эмоциональность. А поскольку руки у Ильи были свободны, ничего не мешало ему обнять свою невесту. Таня прижалась к нему и зашептала на ухо: – У тебя настоящий дар. Не только исполнительский, но и сочинять. Ты должен писать музыку, обязательно. Эту музыку должны услышать. Ты должен показать эту пьесу профессору.
В час, когда ты истерзал себя весь сомнениями, оказывается, невероятно важно, чтобы кто-то в тебя верил. Вот так. Безоглядно. Безусловно. Мало что может быть важнее этого. И возможности стоять вот так, молча и обнявшись.
Они много в последнее время молчали. О самом главном. О том, что занимало мысли их обоих – Илья знал это абсолютно точно. О том, что сообщил им Танин отец. Исключение сделали только ради Вани – ему необходимо было сообщить эту правду – ведь она касалась и его тоже. Ивану пришлось так же непросто, как и им. Но, по крайней мере, они были друг у друга в этот непростой момент.
Да, Илья с Таней пока не могли об этом говорить. Но они могли об этом обниматься. Ночью, перед сном. Утром. И при любом удобном случае.
Как сейчас, например.
– Я очень рад, что тебе понравилось, – Илье не хотелось разжимать руки. – Эта вещь – самая сырая. Хочешь, сыграю тебе еще одну пьесу из этого цикла? Она почти окончена.
– Конечно.
Обниматься – это прекрасно. Но сейчас его крепко взяли за белы рученьки и отвели к роялю. Все, что связано с музыкой, с роялем, с исполнением Ильей произведений, вызывало у Тани какой-то совершенно… детский… или… трудно подобрать слово, возможно, священный трепет. И если раньше Илью это в большей степени забавляло, то теперь… Теперь он странным образом ощущал, что в этом мире, сотканном из нот, каденций, черных и белых клавиш, – он не один. Она тут, рядом, незримо, но близко. У самого сердца. Где есть только музыка и Таня. Прежде чем начать играть, пианист поцеловал пальцы своей музе.
* * *
– Пообещай, что покажешь это профессору.
За окном был уже вечер, и они ужинали. После того как Илья закончил играть ей, Таня методично выспросила названия всех пьес, скрупулезно записала их в блокнот. Теперь этот блокнот лежал рядом с ее локтем, и Таня на него периодически посматривала.
– А что мне за это будет?
– Да ты шантажист! – возмутилась Таня. Но глаза у нее смеялись. Им давно пора начинать снова смеяться.
– На меня оказывают дурное влияние.
Таня не выдержала и расхохоталась.
– Вкусный ужин в качестве расплаты не подойдет?
Ужин был и в самом деле вкусный, и Илья с удовольствием кивнул:
– Это адекватная цена. Покажу, обещаю.
Они уже пили чай, когда Таня все-таки нарушила их негласное табу.
– Я встречалась с мамой, – сказала она негромко и глядя куда-то в стол и вбок.
Илья осторожно поставил так и не донесенную до рта чашку. Вот и кончилось время молчания и осмысления. И посыпались первые последствия. И первые итоги.
– Ну и как… все прошло? – он тоже говорил тихо. Так, словно они оба боятся, что их кто-то услышит. Как-то по-детски это все…
Таня коротко и дергано пожала плечами:
– Неплохо. Но… странно, – она встала и стала что-то искать на полках, гремя дверцами и посудой. В такой обстановке тихо говорить не получалось. И Таня говорила уже не тихо. – Знаешь, мы с мамой всегда были достаточно близки. Не подруги, конечно, но… она всегда все понимает, у меня никогда не было проблем в общении с родителями, а тут… Мне, наверное, надо просто привыкнуть к мысли о прошлом. – Таня повернулась к столу, поставила на него тарелку, а на тарелку выложила печенье. И, словно эти простые действия совершенно ее обессилили, устало осела на стул рядом с Ильей. И бесцветно закончила: – Она ничего не отрицала. И мы обсуждали свадьбу.
Они больше не молчат об этом. Они разговаривают. Но об этом по-прежнему можно еще обниматься.
Илья привлек Таню к себе, положил ее голову себе на плечо.
– Прошлое – это прошлое. Оно прошло, – это банальность. Но банальность спасительная. Он коснулся губами Таниного виска. – Нам надо чаще себе это повторять. До чего вы дообсуждались по свадьбе?
– До платья, цветов и меню, – Таня поерзала щекой, устраиваясь на его плече удобнее.
– Платье – это хорошо.
Молчалось по-прежнему лучше, чем говорилось. У Ильи слов пока не находилось. А вот у Тани – нашлись.
– Платье – это не все. Я вот раздумываю насчет белья. Как ты относишься к корсетам?
Илья почувствовал, как неудержимо растягиваются губы в улыбке. Разговор про корсеты – это именно то, что им сейчас нужно.
– Ну… – он побарабанил пальцами по Таниному плечу. – Надо посмотреть… вживую…
– Показ будет в тот же вечер, как ты сыграешь свои сочинения профессору.
И они оба знали, что обязательно сдержат данные обещания.
* * *
Ване казалось, что его жизнь закончилась. Вообще, это ему показалось еще вчера, но только показалось. Вчера он еще жил. А вот сегодня уже нет.
Ваня не помнил, как собирался на практику, в памяти осталось только, что мерил рубашки умника, потому что собственная после возлияний накануне была совсем несвежая.
Алкозельцер и крепкий кофе сделали свое дело. Оболочка стала вполне себе пригодной для хождения, разговора и даже консультаций по телефону.
Ваня продолжил свою карьеру в отделе продаж. До конца практики осталось еще два дня. Два дня он пробудет говорящим попугаем, разбирающимся в планировке и озвучивающим цены за квадратный метр. Главное что? Главное – не ходить больше по коридорам этого офиса, сидеть в кабинете и отвечать на звонки. Можно по-быстрому забежать в кафе на перекус и все – снова в кабинет. И никаких коридоров. Там можно встретить кого угодно. Можно встретить ее. Можно встретить его. И понять еще раз, что жизнь закончилась.
Еще полгода назад Ваня не знал о существовании никакого Ильи Юльевича Королёва. А теперь оказывается, что он был. И не просто был. Он оккупировал его жизнь! Как всемогущий герой комиксов. Он был даже тогда, когда Вани еще не было. Он был с его мамой! Потом он оказался мужем той женщины, в которую Ваня влюбился. Потом оказалось, что эта женщина сейчас беременна.
Вчера, увидев его в коридоре после этой новости, Ваня испытал шок. Ваня стоял у стены, смотрел на приближавшуюся фигуру и никак не мог понять, как… как этот немолодой человек… Как ему не стыдно?! В таком возрасте?!
А сегодня оказалось, что и мама когда-то…
Все это никак не умещалось в Ванину голову. Все это очень трудно было осознавать. А самое главное, он никак не воспринимал этого человека отцом умника. Почему-то. Вот Майю… Михайловну он его мамой все же воспринял. А этого всемогущего героя фантастического комикса – нет. Он был в сознании Вани сам по себе. И, сидя в кабинете в ожидании очередного звонка, Ваня представлял себя в центре вражеского штаба. Чуть ли не лазутчиком. Взорвать бы здесь все к чертовой матери. Но раздался очередной звонок, и Ваня поднял трубку:
– Здравствуйте, отдел продаж.
После окончания рабочего дня он вышел на улицу и не знал, куда идти. Пошел вперед. Домой не хотелось. Потом все же спустился в метро, проехал пару остановок и снова вышел.
Весна давала о себе знать. Народ высыпал на улицы. Тоже не хотел домой. А потом Ваня увидел куклы. Они продавались у уличного торговца. Вязаные, забавные, наивные.
Вспомнилась Яна и ее кот в сапогах. Хорошая была девчонка. Жаль, что все так получилось.
Ваня снова спустился в метро и доехал до театра. Сегодня в афише стояли «Три поросенка». В кассе «обрадовали», что после Нового года Яна вернулась уволиться и где она сейчас – никто не знает. Билет Ваня все равно купил. Надо было чем-то занять вечер.
В этом театре детские спектакли давали вечером. Как раз удобно родителям – есть возможность сводить ребенка после рабочего дня. Ваня сидел в зале в окружении детей и смотрел, как волк сдувает поочередно домики поросят. Дети в зале кричали и прогоняли волка. На последнем доме у волка вышла осечка. Ваня искренне порадовался. Волк вдруг показался ему похожим на Илью Юльевича Королёва. Сам же он был поросенком с соломенной хижиной. Волк пришел, дунул, и ничего не осталось.
* * *
Следующим ясным, совершенно уже весенним утром супруги Королёвы поехали сдавать анализы. Точнее, поехала их сдавать Майя – некоторые из них надо было делать на голодный желудок. А Илья поехал с ней. Ну, если уж быть совсем точным, то муж повез Майю сдавать анализы. Солидарно отказался от завтрака, сам сел за руль, смиренно ждал у кабинета, где производили забор крови. В общем, демонстрировал такую трогательную заботу, что у Майи не повернулся язык напомнить ему про его собственные анализы и обследования. А сама Майя потихоньку смирялась с произошедшим. Первый шок прошел, муж извещен и тоже, кажется, справился со своим шоком, и можно понемногу начинать думать. Расставлять в жизни иные приоритеты. Строить новые планы.
Завтрак в семье Королёвых из-за утренней эпопеи с анализами вышел поздний. И совершенно непедагогический – с румяными булочками, сливочным маслом, джемом и ароматным черным чаем.
Майя намазывала булочку маслом, когда Илья ее оповестил о своих планах:
– Май, мне скоро в Питер в командировку. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
Она задумалась ненадолго, продолжая размазывать масло.
– Скоро – это когда?
– Думаю, дней через десять.
– Надолго?
– Дня на четыре.
Майя отложила намазанную булочку на тарелку, вытерла пальцы и взяла свой телефон. Правда, предварительно пришлось нацепить на нос очки. Да, память ее не подвела. Как раз на эти даты у нее можно без особых проблем организовать «окно» в консерватории.
– Да, у меня получится.
– Отлично, – муж кивнул. – И я считаю, тебе надо заранее подумать о том, кому передать учеников.
С этими словами Илья встал и вышел с кухни. А Майя пила чай, жевала булочку и жмурилась на яркое апрельское солнце. И думала – нет, не об учениках. А о том, что кое-кто по-прежнему очень любит думать за нее. Так, словно ей все еще двадцать лет, и она в этой опеке нуждается. Но правда в том, что этот кое-кто иначе не может. Майя с абсолютно чистой совестью взяла еще одну булочку, когда перед ней положили несколько листов бумаги.
– Никаких изменений с прошлого года, – прокомментировали этот жест сверху. Но Майя все равно снова надела очки и принялась изучать принесенное. Она уже давно хорошо ориентировалась во всех этих показателях анализов крови, кардиограммы и УЗИ. Там действительно было все как обычно. Это отличные новости!
– Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я! – Майя встала и в обе щеки расцеловала мужа. На щеке остался след масла, и Майя не торопилась его убирать. Она смотрела на него сквозь стекла, и губы сами собой растягивались в улыбке. «Смотри, я даже уже очки ношу! Я давно не та юная девочка». У него улыбались глаза. И в слова про девочку он не верил.
Майя протянула руку, взяла салфетку и все же привела гладко выбритые щеки в порядок. А перед уходом муж задал ей на прощание задачку:
– Подумай, что тебе хочется из еды.
О, она подумает. Обязательно подумает. В беременности есть свои плюсы. Можно, в конце концов, перестать беспокоиться о фигуре! Один черт она округлеет.