Глава 15

Ранним утром, выспавшаяся и бодрая, я надеваю майку и тайтсы, собираю волосы в хвост и отправляюсь в спортзал. Пора привести себя в форму, ведь я начинаю жить заново. Пробежка дается не так легко, как раньше. После гимнастики все мышцы жжет. Но я не остановлюсь. Неделя-другая — и приноровлюсь.

Приняв душ, отправляюсь в студию. Притараканиваю сюда коробку Самира и принимаюсь за уборку. Я никогда не позволяла Ольге убираться здесь. Только сама. Все простыни и пленки собираю в мешки. Старые краски, испорченные холсты и кисти тоже. Мою окна, чищу мебель, выметаю пол. Приношу несколько вазонов с комнатными цветами. Вешаю чистые портьеры. Натягиваю гирлянды. Включаю фонарики. И к полудню моя мастерская оживает.

Опять душ и одна из любимых широких рубашек. Подворачиваю рукава. Волосы собираю в небрежную высокую прическу. Теплые носки, большая чашка какао. И я снова сижу на высоком стуле перед чистым холстом, подмяв под себя ноги. Смотрю в окно, за которым медленно кружат снежинки и фантазирую, в какой атмосфере написать картину.

— Я же говорил, Элла Валентиновна, в белом вы божественны, — произносит входящий в студию Самир.

Оборачиваюсь через плечо, встречаю его улыбкой и отвечаю:

— Здесь нет камер. Можешь не вы-кать. Дверь закрой.

Он выполняет просьбу и присвистывает, окинув студию взглядом.

— У тебя уютно.

— У меня есть вкус, — не скромничаю я. — Нравится? Все утро старалась.

— Я в восторге. — Он подходит ко мне, приподнимает мое лицо за подбородок и, склонившись, целует в губы. Нежно. Долго.

Я мурчу от удовольствия и расстроенно стону, когда он отстраняется.

— Хочешь сегодняшний день провести дома? — спрашивает он.

— Да. Сделаем себе выходной.

Самир замечает мой мобильник на столе, и я спешу объясниться:

— Богдан попросил держать его при себе. Честно. Я тебя не боюсь.

— Да, ты уже говорила, — кивает он, все же улыбнувшись с натягом.

— Бери стул, — меняю тему. — Ставь вон туда. Снимай пиджак.

— Только пиджак?

— Пока да, — хихикаю, чувствуя, как щеки заливает краска при воспоминании его в одном лишь полотенце вокруг бедер.

Самир стягивает пиджак со своих широких плеч, снимает наплечную кобуру и берет стул.

— Ставь спинкой ко мне, — указываю я. — Садись… Да, так. И… положи одну руку вот так. Ага, хорошо… А локоть другой на колено. Отлично! — Обвожу его взглядом и покрываюсь мурашками. Он великолепен. Будто создан для картины. Это будет моя лучшая работа.

— Если честно, я даже фотографироваться не люблю, — признается он, посмеиваясь.

Я подвигаюсь к мольберту, убираю за ухо выбившуюся прядь и глубоко вздыхаю:

— Я сделаю тебя плохишом.

Выбираю масло. Только оно способно создать реалистичную картину. Яркую. Насыщенную. Способно оживить Самира на полотне. Кистью мне будет легче растушевать цвета, вплавить их друг в друга, чтобы выразить все оттенки его бронзовой кожи, синеватый отлив на черных волосах, его глаза цвета морской волны с вкраплениями синей стали.

Самир даже не представляет, что он настоящая находка для художника. Мастера готовы отвалить кучу денег за такую модель. Готовы купить чуть ли не ее жизнь. Потому что из Самира можно бесконечно черпать вдохновение. Он — ходячая Муза. Но только моя. Нет. Мой. Мой Муз.

— Еще долго? — подшучивает он минут через пять.

— Спина затекла? — парирую я, не отвлекаясь от работы.

— Не могу больше любоваться тобой. Хочу поцеловать.

Я краснею, скрываясь за полотном. Нашел время приударить за мной!

— Самир, перестань, — прошу, нанося штрих за штрихом. — Ты мне мешаешь.

— Выйти?

— А тебе есть куда идти? Вперед, — киваю на дверь. — Я по памяти неплохо справлюсь.

— Тогда я пошел?

— Иди.

Он рычит, игриво обозлившись и вынуждая меня засмеяться.

— Все, не шевелись, — прошу я. — А то накажу.

— Интригуешь…

— Самир! — ругаюсь как можно строже, но он лишь изгибает бровь.

— Дразнишь меня не прекращать проказничать.

— Я тебя сейчас к стулу привяжу и не отпущу, пока не закончу работу. А она может занять несколько дней. Недель. Будет зависеть от моего свободного времени и вдохновения.

Он двумя пальцами показывает рот на замке, разминает шею и возвращается в позу.

Время летит незаметно. Сначала опустошается чашка с какао, потом у меня немеют ноги. Быстро смеркается, и я включаю торшеры: одних фонариков не хватает. А вскоре я замечаю, что Самир смотрит на меня не менее завороженно, чем я на него.

Наш зрительный контакт подобен электрическим импульсам. Самир тянет из меня мою энергию, но наделяет своей. И этот круговорот раскаляет воздух.

Мне становится жарко, душно. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки. Смахиваю испарину со лба. Пью воду. Обдуваю лицо ладонями. Но все бесполезно. Самир горячее любого обогревателя. Только обжигать меня у него выходит самопроизвольно, стихийно. Нельзя винить его в этом, запрещать. Да и что я запрещу? Любить меня?

— Ты горишь, — хриплым от длительного молчания голосом произносит он, некоей вибрацией пройдясь по мне.

Да, горю. Полыхаю! Отображая линию его губ на холсте, кусаю свои. Рисуя глаза, превращаюсь в горстку пепла. Кистью перенося на полотно толстые линии вен на его руках, с трепетом вспоминаю, как они умеют обнимать, гладить, прижимать меня к сильному мужскому телу. Самир — мой личный сорт чистейшего кайфа, на который я подсела. С головой.

Очередной раз спрятавшись за полотном, кладу дрожащую ладонь на свою грудь. Сердце не унимается. Под его биение можно чечетку отплясывать. Айтишники с такой скоростью кнопками клавиатуры не щелкают, как оно долбится о ребра. Наружу просится. Кричит. Вопит о том, как мало ему места.

Вздрагиваю, ощутив ладонь Самира на своем плече. Смотрю на его медленно сжимающиеся пальцы и сглатываю. Его повадка бесшумно приближаться все еще меня пугает.

Придвинув стул, Самир садится за моей спиной, прижимается к ней своей широкой грудью и одной рукой обвивает мою талию.

— Ты волшебница, — шепчет он мне на ухо и, спустившись к шее, покрывает ее легкими касаниями губ. Другой рукой берется за кисть, которую я сжимаю всеми пятью пальцами, и заносит над холстом. — Как правильно? Так?

— Меньше нажим, — отвечаю, едва дыша от нахлынувшего возбуждения.

— Ты вся в краске… Такая соблазнительная…

Я запрокидываю голову на его плечо и закрываю глаза. Проваливаюсь в омут небывалого удовольствия. Просто от ощущения его рядом. От его объятий. Шепота. Поцелуев. И запаха. Он всегда кружит мне голову. Отец сказал бы, что у меня качественно припудрены глупостями мозги. Но я чувствую, что это настоящее чувство. То самое, о котором пишут в книгах и поют в песнях. Когда ради любимого ты откажешься от всего. Даже от самого себя. Чистое. Беззаветное. Самоотверженное чувство.

— Я люблю тебя, Самир, — шепчу в каком-то забвении.

Он разворачивает меня, усаживает на свои колени и голодным вампиром присасывается проникновенным взглядом к моему лицу.

— Какая же ты красивая, Элла.

— Я хочу тебя, — признаюсь, не в силах обуздать состояние алчущего транса. — Прямо здесь. Сейчас.

— Элла, рано. Вдруг пожалеешь.

— Пожалею, если буду тянуть. — Задираю руку и стягиваю с волос резинку. Пышные локоны ложатся на мои плечи, гипнотизируя Самира.

Он пальцами отодвигает упавшую на мое лицо прядь и наблюдает, как она соскальзывает. Мне еще не приходилось уговаривать парней провести со мной ночь. Это они всегда бились вокруг меня в конвульсивных ритуальных танцах. А повезло только Никите. Во всяком случае, он называл это везением, когда я отдала ему свою невинность.

Сейчас, находясь в объятиях Самира, я чуточку жалею о прошлом. Могла бы не торопиться. Досталась бы Самиру девственницей. Гордилась бы тем, что он у меня первый и единственный.

— Элла, я небогат, — опять начинает он. — Я старше. У меня за плечами полно грязи. Ты же понимаешь, что твой отец никогда не отдаст тебя мне?

— А я не вещь. Я человек. Я взрослая молодая женщина со своими мечтами и желаниями. Я с тобой в шалаше готова жить. От золотых тусовок отвыкла. Шмотки меня тоже больше не привлекают. А к бутерброду с маслом без икры я привыкну, — смеюсь я, пальцами разглаживая его волосы. — Без тебя мне не нужно никакое богатство. Не оно вернуло меня к жизни. А ты.

Обеими руками подхватив меня под ягодицы, он приближает меня к себе и глухо выдыхает в мою шею.

— Ты меня убиваешь, Элла. — Чувствую, как зубы скребут по моей коже, оставляя дорожку из мурашек. — Раз за разом. День за днем.

— Чтобы воскреснуть, всегда надо умереть, — отвечаю, обвивая его шею руками. — Вместе мы все преодолеем. Только поверь мне. Как я поверила тебе.

Перестав сомневаться, он скользит своей ладонью по моей спине, кладет ее на затылок и впивается в мои губы своими. Покоряется. Капитулирует. Мирится. И верит.