Глава 8

Пробираясь по глубоким снежным заносам, полтора километра воспринимаешь бесконечной дорогой в никуда. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно. Глаза залепляет снегом, пальто Самира поверх моей шубы кажется неподъемным, ноги выше колена проваливаются в рыхлый снег. Дышать не могу, только жадно хватаю ртом ветер со снегом.

Буря кружит вихрями, то подгоняя в спину, то сопротивляясь впереди. Без Самира я бы даже ползком тут не пролезла.

— Мы уже должны были дойти… — пыхчу я, вцепившись в его руку. — Скажи… Мы же заблудились, да? Почему не видно огней? Мы умрем посреди поля…

— Успокойтесь, Элла Валентиновна. — Самир останавливается и притягивает меня к себе. — Давайте сюда. — Кое-как проталкивает вперед низкую калитку и впускает меня в чей-то двор.

Очертания дома в ночи едва видны. Света в окнах нет. Но Самир все равно подталкивает меня в спину. Заводит на крыльцо и, повозившись в кармане пиджака, чем-то вскрывает замочную скважину.

— Ты что, ополоумел?! — визжу я, стуча зубами от холода. — Это преступление, Самир!

Он открывает дверь и пригласительным жестом указывает в темноту.

— Так нельзя!

— Хотите тут замерзнуть насмерть? Моя работа охранять вас. Вот я и охраняю. Вперед.

Шокированная его невозмутимостью, я все же побеждаю упрямство. Согреться и выжить хочется больше, чем умереть законопослушной гражданкой.

Самир наощупь вводит нас на веранду, запирает входную дверь и отыскивает вторую. Щелкнув выключателем, освещает небольшую прихожую: чистую, ухоженную. Дом не брошен — это факт. Просто хозяева, вероятно, уехали встречать Новый год у родственников или на каком-нибудь курорте. Вот они обрадуются, когда вернутся!

— Снимайте это! — Он сдергивает с меня пальто, шубу, разматывает с моей головы свой шарф, скидывает с меня сапоги и отводит в общую комнату.

Она небогатая, но уютная. Компактный мягкий уголок напротив красивой стенки с зеркальными дверцами и плазмой.

Усадив меня на диван, Самир снимает с моих ног носки и растирает замерзшие ноги.

— Не колет? Не зудит? — спрашивает заботливо.

Я пялюсь на его лицо, скрытое в полумраке комнаты, и улыбаюсь. Он так обеспокоен мной, что готов целовать мне пятки. А у меня голова кружится от остроты ощущений. Хочется попросить, чтобы он не прекращал.

— Нет. Все хорошо, — выговариваю, стараясь не рассмеяться, потому что становится щекотно.

Самир кидается к стенке, хлопает дверцами, находит шерстяной плед и укутывает меня в него.

— Сейчас разожгу камин. — Снимает с себя мокрый от снега пиджак, бросает его в кресло и уходит.

Я обвожу комнату взглядом. Меня не покидает ощущение, что это дом холостяка. Нет комнатных цветов и фотографий. На окнах — жалюзи. Среди книг ни единого женского романа, сплошное темное фэнтези.

Я носом утыкаюсь в плед и, глубоко вдохнув свежий запах, прикрываю глаза.

Самир возвращается с охапкой дров, и через две минуты они уже трещат в камине. Мой телохранитель опять уходит. Мне остается только молча млеть, согреваясь в теплом пледе и убаюкиваясь пляшущими по стенам языками пламени.

А еще через десять минут на толстом ворсистом ковре перед камином уже стоит поднос с горячим чаем и абрикосовым джемом.

— Угощайтесь, Элла Валентиновна. — Самир приглашает меня на расшитую орнаментом подушку, поближе к огню.

Я пересаживаюсь, наблюдаю за тем, как он подкидывает дрова, и озвучиваю мысль:

— Это твой дом, да?

— Моих родителей, — отвечает он, садясь напротив.

— Они уехали?

— Умерли.

В такие моменты я ненавижу себя за свой язык и любопытство.

— Извини.

— За что? — Самир берет свою пиалу и делает глоток чая. — Вы ничем меня не обидели.

— Деликатность — это не про меня, — вздыхаю я.

— А гостеприимство — не про меня. Кроме этого джема, ничего не нашел. Не запасливый я, Элла Валентиновна. Зарядного устройства нет, стационарного телефона тоже. Придется до утра тут сидеть.

— Я не против. Тут хорошо.

— Вы подлизываетесь? — усмехается он.

— Я твоя хозяйка. Имею право, — в ответ улыбаюсь я.

Танцующие тени изящно ложатся на его угловатое лицо, делая его еще более загадочным. Самир не похож на лжеца. Скорее на человека, который охраняет личную тайну, как нечто сокровенное, чистое, хрупкое. То, к чему никто не смеет прикасаться. Я о своих проблемах и чувствах готова кричать во всеуслышание, привлечь к себе внимание, оказаться в эпицентре скандала. Он же закрывает себя ширмой, запирает на замки, никому не позволяет вторгаться в личное. Бережет.

Сажусь поудобнее и беру пиалу. Чай вряд ли собран на лучших плантациях, но надо признать, вкуснее некоторых любимых отцом сортов. Густой, насыщенный, ароматный. А учитывая, что за весь день я попила только кофе с зефирками в салоне, даже джем кажется манной небесной.

— Еще чаю? — интересуется Самир, когда я ставлю пустую пиалу на поднос.

— Нет, спасибо. Мне бы в туалет.

Он провожает меня вглубь дома и зажигает свет в туалете.

— Здесь ванная, — указывает на смежную дверь. — Только воду пропустите сначала. Я пока принесу еще дров, чтобы хватило на ночь.

Я киваю. Он разворачивается и удаляется по коридору.

Сделав свои дела, я обследую квартиру. Заглядываю в родительскую спальню, где, похоже, несколько лет никто не спал. Еще в одной комнате вижу фосфорные звезды на потолке и постеры со знаменитостями на стенах. Безусловно, тут жила сестра Самира.

С соседней комнате только аккуратно заправленная кровать и комод. Не осмелившись копаться в ящиках, я возвращаюсь в гостиную. Самира еще нет. Я ищу пульт от телевизора, но под руку попадается мобильник на кресле. Видимо, выпал из кармана пиджака.

Рука замирает над ним. Сомнения в надежности Самира снова берут вверх над заверением Руслана. Я нажимаю на кнопку включения, и зажегшийся экран показывает мне семьдесят шесть процентов заряда батареи…

Он мне солгал! Его мобильник не разряжен!

Отскакиваю от кресла, как от огня. Сердце начинает трепыхаться. Страх вяжет во рту и морозит позвоночник. Ноги немеют. Перед глазами все плывет. Я снова слышу зловещий скрип подвальной двери, грязные шутки, подлый смех, угрозы. Меня мутит от ядовитого запаха сигаретного дыма. В горле пересыхает.

Я снова в западне. В ловушке. В капкане. В плену…

Разворачиваюсь, чтобы бежать, но сталкиваюсь с мощной грудью, в которой так же неистово бьется буйное сердце. Испуганно подняв лицо, пячусь назад. Широко распахнутые глаза наполняются слезами, и силуэт Самира расплывается в тумане.

— Ты солгал мне… Солгал… — хриплю осипшим от ужаса голосом.

Разворот его плеч кажется еще шире, пугающее. В его глазах появляется лихорадочный блеск. Он словно сейчас забьется в конвульсиях экстаза от своего безусловного триумфа. Не сдвигаясь с места, травит меня плотоядным взглядом. Сковывает. Убивает.

Спиной упершись в стену, сглатываю с болью в горле и произношу:

— Кто ты такой?

Самир лениво смотрит на кресло, где тухнет экран его мобильника. Секунду о чем-то думает и, взглянув мне в глаза, спокойно отвечает:

— Все тот же Самир, которого ты знаешь.

— Я тебя совсем не знаю, — бормочу и поджимаю губы. Горячие дорожки слез обжигают мои щеки. Спина сливается со стеной. Хочется просочиться сквозь нее и бежать со всех ног.

— У тебя есть причины не доверять мне, — не отрицает он, сделав осторожный шаг мне навстречу. — Твой испуг понятен. Но дай мне объясниться, Элла.

Его переход на «ты» вселяет еще больше ужаса. Мои догадки подтвердились. Он не тот, за кого себя выдает. У него есть неизвестная мне цель. И он к ней движется. Сам же сказал, что не отступает от желаемого.

— Ты нарочно завез нас сюда? — спрашиваю прямо, вопреки дрожащему от страха голосу. До смерти боюсь услышать положительный ответ. Мне даже защититься перед ним нечем.

Он выдыхает, остановившись в двух шагах от меня.

— Да.

— Боже, — скулю, едва удержавшись на ногах.

— Пока ты красоту в салоне наводила, я следил за ситуацией на дорогах. Знал, где пробка. Действовал по плану. Сработало.

— Что сработало?! — вскрикиваю сквозь слезы. — Загнать меня в западню?! Кто тебе заплатил, черт возьми?!

— Твой отец.

У меня теряется дар речи.

Кто?! Отец?!

Сердце пропускает удары. Кончики пальцев начинает колоть. Ноги деревенеют.

— Да. Твой отец. Он нанял меня не только охранять тебя, но и помочь. Я помогаю. Сколько раз за последние полгода ты выбиралась за стены дома? Сколько раз ночевала в другом месте? Хотя бы у брата? Ни разу. Ты обросла страхом, Элла. Ты чувствуешь себя в безопасности только дома. Я хочу показать тебе, что в мире ничего не изменилось. Ты и здесь в безопасности. Если я рядом.

— Чего? — хриплю, запутываясь в его объяснениях.

Он берет свой телефон, что-то в нем выискивает и подходит ко мне. Слишком близко. Я еще сильнее вжимаюсь в стену.

— Смотри. Это номер твоего отца?

— Да, — киваю, узнав знакомый набор цифр.

— Что тут написано?

— «Валентин Борисович, из-за бури не смогли выбраться из города. Переночуем у меня. Не волнуйтесь». «Спасибо, Самир!»

— А это номер Раисы Леонидовны?

Я опять киваю и зачитываю:

— «Раиса Леонидовна, из города не выехали. Ночуем здесь. Все в порядке».

— Это номер Богдана?

Очередной кивок. Еще одна короткая переписка:

«Ездили с Эллой в город. Припозднились. Дороги закрыты. Остаемся ночевать у меня».

«Почему она сама не звонит?»

«Забыла телефон дома. Можете узнать у Раисы Леонидовны».

«Приезжайте к нам. У нас пирог на ужин».

«Мы на другом конце города. Машина забуксовала».

«Может, вызвать технику?»

«А может, дать Элле отдохнуть?»

«Тебе виднее. Спокойной ночи».

Тебе виднее!!! Мой брат полностью отдал меня во власть какого-то обманщика.

— Они все повелись на твою ложь! — всхлипываю от обиды. — Выходит, ты можешь делать со мной все, что угодно, а они и бровью не поведут!

— Я же уже говорил, что скорее руку себе отсеку, чем причиню тебе вред! — он впервые повышает на меня голос, и я замираю на месте. Даже слезы течь перестают. Льдинками застывают в глазах. — Прости… Прости, Элла. — Самир подходит ко мне вплотную, убирает телефон в карман брюк и берет мое лицо в свои широкие ладони. — Посмотри на меня. В глаза мне посмотри. Доверься своей интуиции. Что она тебе говорит? Что я плохой человек? Что я обижу тебя? Продам за пять миллионов какому-то больному психу?

— Я не знаю, — шепчу, не моргая.

— Ты хотела получше узнать меня. Вот смотри. В этом доме я вырос. Здесь выросла моя сестра. Отсюда ее взяли замуж. По этому полу бегали ножки моих племянников. Я такой же человек, как все. У меня есть прошлое, есть родные. И у меня есть долг. Как ты поняла, он для меня превыше всего. Сейчас мой долг — ты. Я наизнанку вывернусь, чтобы оживить тебя.

— Я и без тебя неплохо жила.

— Нет, — мотает он головой, грустно улыбнувшись. — Ты не жила. Четыре дня назад ты призналась Раисе Леонидовне, что хочешь умереть. А сегодня ползла сквозь бурю, чтобы спастись. Ради этого стоило сыграть в эту жестокую игру.

— Она что, рассказала тебе? — Мой мозг начинает тормозить.

— Конечно. Она же за тебя волнуется.

Я закрываю глаза, протяжно выдыхая. Как я и предполагала, вся семья в сговоре.

— Не умею я лгать, Элла, — вдруг смеется он, заставив меня опять взглянуть на него. — Всегда палюсь.

— Они меня любят. Отец, Богдан, няня. Но ты-то зачем так стараешься?

Улыбку сносит с его лица. Дрова в камине догорают, и лицо Самира почти полностью погружается во мрак. Только размытые очертания, которые я давно изучила и отложила в памяти, подсказывают мне, какое у него выражение лица. Боль. Я чувствую ее. Выедающая. Токсичная. Она тянет из него жилы. Жжет мышцы. Ломает кости.

Его руки безвольно повисают, оставив на моих щеках пьянящее тепло. И после тяжелого минутного молчания низкий голос прорезает тьму между нами:

— Потому что я тоже тебя люблю, Элла…

Признание, равносильное приговору. Огласив его, Самир ставит нескончаемые многоточия вместо одной точки. Слишком много «но», чтобы бездумно поверить. Мы знакомы всего несколько дней. Мы чаще спорим, чем соглашаемся. Он из другого поколения. И он мой телохранитель.

Он не мог меня полюбить!

Я нервно улыбаюсь. Слезы больше не текут. На их смену приходит смех. Глупый. Неуместный. Даже чуточку истерический.

Странно, но Самиру совсем не весело. Приковывает ко мне хмурый взгляд и молча выжидает. Просмеявшись, смахиваю слезы и киваю:

— Считай, что я почти поверила.

Уголок его губ чуть приподнимается. Мне страшно представить, о чем он думает.

— Вы меня подловили, Элла Валентиновна. Конечно, это неправда. Я сказал то, что вы хотели бы услышать. Впрочем, разве мой ответ имеет значение? Что бы я ни сказал, вы мне уже не поверите.

Абсурдно, но шестое чувство нашептывает мне, что признание Самира — вовсе не шутка. Взрослый мужчина, познакомившийся со мной четыре дня назад, прекрасно знающий пропасть между нами и здраво оценивающий свои нулевые шансы, испытывает ко мне куда больше, чем примитивное чувство долга. Или я хочу в это верить? Хочу вновь испытать любовь?

— Холодно, Самир. Подкинь дров.

— Не сбежите?

Я ежусь. Куда бежать? Зачем? Сгинуть в буре? Не успею. Меня Самир благодаря своему собачьему нюху найдет.

— А смысл? — пожимаю плечами, остывая. Он опять обращается ко мне на «вы». Снова отдаляется на шаг и гасит горящую в глазах увлеченность.

Накидывает в камин дров, которые сразу охватывает жаром. В комнате становится светлее и теплее. Я залезаю с ногами на диван и укутываюсь в плед. Шмыгая носом, понемногу успокаиваюсь. Солгал Самир или сказал правду, цели он достиг — я стала уверенней. Я нахожу в себе силы жить. Без былого страха покидаю стены дома. Комфортно чувствую себя в чужом. У Самира неоднократно была возможность усыпить меня, увезти, продать. Будь он недобросовестным служащим, не тянул бы столько дней. Ведь в любой момент может всплыть его темное прошлое, объявиться подозрительные связи. В конце концов, через два дня вернется мой отец. Самиру невыгодно тянуть с моим похищением.

— О чем задумались? — спрашивает он, дав мне время прийти в себя.

— Представила тебя в качестве моего похитителя.

— И как? Удачно?

— Телохранитель из тебя никудышный, а похититель и того хуже.

— Вот засада! Ни в чем не преуспеваю.

— Ты хороший друг, Самир, — признаю я. — Ты заряжаешь.

— Хороший друг не завез бы вас сюда обманом.

— Если бы ты посвятил меня в свои коварные планы, вряд ли я бы поехала, — хихикаю я, заставив его улыбнуться. — Я бы расцарапала тебе лицо и сдала тебя полиции. Поверь, я та еще истеричка. Наверное, поэтому меня охраняли пятеро. С двумя-тремя я бы справилась.

Самир поднимает на меня тяжелый взгляд. Замечаю, как он на чем-то сосредотачивается. Задумчиво указательным пальцем потирает щетину и напряженно молчит.

— Рассчитываешь, насколько я сильнее тебя?

— Вы не против спать на диване? — вдруг спрашивает он, встав с кресла. — Здесь теплее, чем в комнатах. Я принесу постельные принадлежности.

Я теряюсь с ответом. Пока соображаю, Самир уже возвращается в комнату с двумя подушками, простыней и одеялом. Раскладывает диван, застилает и приглашает лечь. Сам с одной подушкой устраивается в кресле.

Под гипнотизирующий треск дров я разглядываю его профиль. Он неизменно пристально смотрит на огонь. Лишь пальцы правой руки, свисающей с подлокотника, иногда подрагивают. Его смуглая кожа сияет в золотом отблеске. Я размышляю, какие краски смешала бы, добиваясь такого цвета на полотне, и понимаю, что желание написать его портрет превращается в идею фикс: оставить себе частичку Самира. То, что будет только моим.

Его веки тяжелеют и наконец закрываются. Возня со мной изматывает даже Самира. Одни только мои концерты требуют стальных нервов.

Поняв, что я совсем обнаглела, заграбастав и плед, и одеяло, решаю поделиться. Поднимаюсь с дивана и тихо подкрадываюсь к Самиру. Расправив плед, накрываю эту мускулистую гору, но он тут же хватает меня за запястье, а второй рукой вынимает пистолет из кобуры.

Вот это реакция! Я и пикнуть не успеваю.

Несколько секунд мы смотрит друг в другу в глаза, потом пистолет с щелкающим звуком возвращается на место.

— Я не хотела тебя напугать, — мямлю едва слышно, глазами указывая на упавший на пол плед.

Самир разжимает пальцы, отпуская мою руку. Звучно выдыхает, непроизвольно выдав себя: он тоже живет в каком-то страхе. Может, именно это тянет меня к нему? Влечение родственной души?

— Простите. — Он ладонями потирает лицо. — Лучше бы я увез вас домой.

— Кто сказал, что так было бы лучше?

Я обхожу его и решительно залезаю к нему на колени. Не так, как в детстве к отцу. А по-взрослому. Развязно. Разведя бедра.

Самир затаивает дыхание. Всего от меня ожидал. Всего из того, о чем отец поведал. Но у меня ведь и тайны есть.

— Элла Валентиновна, что вы делаете? — уточняет, хмурясь, но не снимая меня с себя. Даже когда его ладони на свои ягодицы кладу, не отнимает их.

— Проверяю, — отвечаю с ласковым урчанием и рукой упираюсь в его твердую грудь.

Бешеное сердцебиение говорит громче слов. Я его волную. Как женщина, а не как объект.

В его глазах туман клубится, стоит мне прильнуть ближе и взглядом ощупать его лицо.

Нет, я ошибалась. Он красив. Эта красота кричащая, дерзкая, неповторимая. Он и сам не знает, каким неодолимым магнетизмом притягивает меня к себе.

— Элла… — его голос становится хриплым, возбужденным.

Я пальцем касаюсь его губ, запрещая говорить. Упиваюсь этим пикантным моментом, насыщенным агрессивным томлением.

Руки Самира сжимаются на моих ягодицах, зубы стискиваются. Разум твердит ему скинуть меня, остановиться. Но сердце…

Я перестаю улавливать его биение. Мое никогда не колотилось так остервенело, как сейчас его. Не соврал. Есть у него чувства ко мне. На тормозах с трудом держатся. Наши отношения и для него пытка. Причем адская. Жестокая. Нестерпимая. Я беру все, что хочу. Для него же я — табу. Знать это, понимать, но соблюдать границы намного сложнее, чем хранить свою симпатию на стороне. Самир каждый миг живет, стекло глотая.

— Не шутка, — шепчу, читая его по глазам. — Любишь. Болеешь мной.

— Прекрати, — просит он. — Пока сама не заболела. Потом страдать будешь.

— Почему ты уверен, что уже не заболела?

Обвиваю его шею руками, подтягиваюсь и касаюсь его губ своими. Сорвавшись с цепей, Самир крепче прижимает меня к себе и поцелуем впивается в мой рот. Зря я верила своим подружкам, что мужчины за сорок слюнявые и не умеют целоваться. Это они выбирали не тех. Я же впервые испытываю то потрясающее головокружение, о котором пишут в любовных романах. Ни один парень до этого не целовал меня так горячо и самозабвенно.

Чувствуя напряжение всех частей мужского тела, я на мгновенье замираю.

— Не положено принцессе со стражником в любовь играть, — шепчет он.

— А с рыцарем?

— Я не рыцарь, раз ты меня боишься.

— Не боюсь, — отвечаю, опять целуя его, и повторяю: — Я… тебя… не… боюсь.